— И я была бы рада, — отвечала я. — Но в настоящий момент у меня так много работы!

— Я слышала; похоже, вы становитесь модным специалистом по психоанализу. Позвольте представить вам некоторых моих протеже.

Я была довольна, но немного удивлена тем, что она не стала настаивать: не так уж ее интересовала моя помощь, Поль все нафантазировала. Я пожимала множество рук: молодым людям и другим, менее молодым. Они несли мне бокалы шампанского, печенье, усердствовали, кое-кто деликатно прибегал к комплиментам; и все с улыбочками поверяли мне какую-нибудь пустяковую мечту: добиться встречи с Робером или его статьи для начинающего молодежного журнала, рекомендации к Мовану, благоприятной рецензии в «Вижиланс», и еще им так хотелось увидеть напечатанным там свое имя! Некоторые, более наивные или более циничные, просили у меня совета: как взяться за дело, чтобы получить премию и вообще преуспеть? По их мнению, я должна была знать такого рода уловки! Я сомневалась в их будущем; нельзя определить на глаз, имеется у кого-то талант или нет, но сразу можно распознать, есть ли у человека истинные причины писать: все эти салонные завсегдатаи пишут лишь потому, что трудно поступить иначе, если имеешь пристрастие к литературному образу жизни, но никто из них не любит проводить время наедине с чистым листом бумаги; они желают успеха в его самом абстрактном виде и, несмотря ни на что, это не лучший способ его добиться. Я находила их отталкивающими, так же как их жажду успеха. Один из них едва ли не открыто заявил мне: «Я готов платить». Многих Клоди заставляла платить натурой; она сияла, объясняясь с журналистами в окружении своих юных поклонников. Поль не воспользовалась удачным случаем, она остановила свой выбор на Жюльене; сидя рядом с ним и положив ногу на ногу, высоко обнажив все еще очень красивые ноги, она с пылающим взором говорила без умолку; какому-нибудь новичку, одурманенному таким количеством слов, устоять было бы весьма затруднительно, но Жюльену знакома была эта песня. А я тем временем, слушая настойчивый голос высокого старика, полысевшая голова которого изображала привычный образ гения, давала себе клятву: если я потеряю Льюиса — когда я потеряю Льюиса, — то сразу же и навсегда перестану считать себя женщиной: я не хочу походить на них.

— Видите ли, мадам Дюбрей, — говорил старик, — это не вопрос моей личной амбиции, но то, что я говорю, должно быть услышано; никто не осмеливается говорить таких вещей: только старый безумец вроде меня может на это отважиться. И есть только один достаточно мужественный человек, чтобы поддержать меня: ваш муж.

— Он наверняка будет очень заинтересован, — отвечала я.

— Но надо, чтобы его интерес был действенным, — с жаром продолжал он. — Мне все говорят: это замечательно, захватывающе! А в момент публикации пугаются. Если Робер Дюбрей поймет важность моей работы, которой я посвятил— могу сказать это, не покривив душой, — годы своей жизни, он обязан принять ее для печати. Достаточно будет его предисловия.

— Я поговорю с ним, — сказала я.

Старик раздражал меня, но мне было его жаль. Когда добьешься успеха, появляется масса проблем, однако их не меньше и в случае, если не добьешься успеха. Как, должно быть, тоскливо — говорить и говорить, никогда не находя отклика. В свое время он опубликовал две или три невразумительные книги, эта представляла для него последний шанс, и я боялась, что она тоже не очень хороша: я питала недоверие ко всем находившимся там людям. Пробравшись сквозь толпу, я тронула Поль за руку:

— Думаю, я полностью выполнила свой долг. Ухожу. Позвони мне.

— У тебя есть секунда? — Она с заговорщическим видом схватила меня за руку: — Мне нужен твой совет по поводу моей книги; я мучилась этим все последние ночи. Как ты думаешь, правильно было бы напечатать первую главу в «Вижиланс»?

— Это зависит от главы и от общего содержания книги, — отвечала я.

— Книга, безусловно, написана так, чтобы быть прочитанной сразу целиком, — сказала Поль. — Она должна поразить читателя прямо в сердце, не дав ему времени опомниться. Но, с другой стороны, публикация в «Вижиланс»— это гарантия ее серьезности. Я не хочу, чтобы меня принимали за светскую женщину, которая занимается дамским рукоделием.

— Дай мне рукопись, — предложила я. — Робер скажет тебе свое мнение.

— Я пришлю тебе экземпляр завтра утром, — сказала она и, оставив меня, бросилась к Жюльену: — Вы уже уходите?

— Сожалею, мне пора идти.

— Вы не забудете позвонить мне?

— Я никогда ничего не забываю.

Спускаясь вместе со мной по лестнице, Жюльен произнес любезным тоном:

— Поль Марёй очаровательная женщина, вот только испытывает слабость к мужскому полу. Заметьте, само по себе это неплохо, но коллекционеры наводят на меня тоску.

— Мне кажется, у вас хватает своих коллекций, — ответила я.

— Нет! Что отличает коллекционера, так это каталог; я никогда не обзаводился каталогом.

С Жюльеном я рассталась в плохом настроении: мне было больно, что Поль дает повод говорить о себе в таком тоне. Но, снимая свой парадный туалет и надевая домашний халат, я спрашивала себя: «А почему, в конце-то концов? Ей плевать на то, что о ней думают, и она, безусловно, права». Я хотела быть иной, чем эти перезрелые людоедки, но, по сути, у меня были другие хитрости, ничуть не лучше их собственных. Я спешу сказать себе: я свое отжила, я старая; таким образом я отметаю те двадцать или тридцать лет, которые мне, отжившей и старой, придется жить с сожалением об утраченном прошлом; меня ничего не лишат, раз я сама от всего отказалась, но в моей суровости больше осмотрительности, нежели гордости, и, по сути, она прикрывает грубую ложь: на деле я отрицаю старость, отказываясь от подобных сделок. Я утверждаю: под моей поблекшей плотью живет молодая женщина с неувядающими потребностями, которая не идет ни на какие уступки и свысока смотрит на жалких сорокалетних старух; однако этой женщины не существует, она никогда не возродится, даже от поцелуев Льюиса.

На следующий день я прочитала рукопись Поль: десять страниц таких же пустых, таких же бесцветных, как любая книга из серии «Конфиданс» {123}. Не стоит расстраиваться: по сути, она не так уж дорожила своим творением, неудача не станет для нее трагедией, она раз и навсегда застраховала себя от трагизма, заранее со всем смирившись. Но я отказывалась мириться с ее смирением. Меня так это удручало, что я испытывала все большее отвращение к своему ремеслу; у меня нередко появлялось желание сказать своим больным: «Не пытайтесь исцелиться, исцеления и без того хватает». У меня было много пациентов, и как раз в ту зиму мне удалось успешно провести несколько трудных курсов лечения, но радости это не приносило. Я решительно не понимала, почему это хорошо, когда люди спят по ночам, когда они с легкостью занимаются любовью, когда они способны действовать, выбирать, забывать, жить. Раньше мне казалось, что надо как можно скорее прийти на помощь всем этим маньякам, погрязшим в своих мелких несчастьях, ведь мир так велик; теперь же я лишь следовала старым инструкциям, пытаясь избавить их от навязчивых идей: я стала похожей на них! Мир был все так же велик, но у меня пропал к нему интерес.

«Это возмутительно!» — сказала я себе в тот вечер. Они спорили в кабинете Робера, говорили о плане Маршалла, о будущем Европы, вообще о будущем, утверждали, что опасность войны возрастает; Надин слушала с испуганным видом. Война, это касается всех, и я не могла отмахнуться от их взволнованных голосов, а между тем все мои мысли были сосредоточены на одной лишь строчке письма: «Через океан даже самые нежные руки кажутся холодными» {124}. Зачем, признаваясь в не имеющих значения случайных встречах, Льюис писал мне такие недобрые слова? Я не требовала от него соблюдать мне верность, это было бы глупо — столько воды и пены пролегло между нами. Разумеется, он сердился на меня за мое отсутствие: простит ли он мне его когда-нибудь? Обрету ли я вновь его настоящую улыбку? Рядом со мной Анри с Робером задавались вопросом о страшной участи, уготованной миллионам людей, а меня заботила лишь одна-единственная улыбка, улыбка, которая не остановит атомные бомбы, которая никому и ничему не в силах помочь, но мне она заслоняла все. «Это возмутительно», — повторила я себе. В самом деле, я себя не понимаю. В конце концов, быть любимой — это не цель и не смысл бытия, это решительно ничего не меняет и никуда не продвигает: даже меня это никуда не ведет. Я тут, Робер с Анри разговаривают, какое значение имеет для меня то, что думает там Льюис? Поставить свою судьбу в зависимость от какого-то сердца, которое является всего лишь одним сердцем среди миллионов других, — для этого надо потерять рассудок! Я пыталась прислушиваться, но безуспешно, и только твердила себе: мои руки холодны. «В конечном счете, — подумала я, — достаточно спазма моего сердца, одного из миллионов других сердец, чтобы этот огромный мир навсегда перестал интересовать меня. Мера моей жизни — это в равной степени и одна-единственная улыбка, и вся вселенная; выбрать то или другое — это, по сути, произвол». Впрочем, выбора у меня все равно не было.