Я смотрю на него, киваю. Он не хотел ей ничего сделать. Я верю ему. Я так и говорю, и, может, он и правда не хотел ей ничего сделать. Откуда мне знать, может, и хотел, может, хотел вмазать ей хорошенько, расквасить в кровь лицо, выбить зубы, связать запястья проводом, привязать к батарее и трахать во все дыры, пока глаза не повылазят… Он смотрит на меня, я говорю: извини. Мне в последнее время нездоровится. Плохо сплю…

По пути домой я звоню брату. Телефонная будка воняет мочой. Я пережидаю восемь гудков и кладу трубку.

Когда мы с Софией вместе, то занимаемся сексом. Всегда. Иногда она мне дрочит. Так проще.

Влажной салфеткой София вытирает сперму с руки, вытирает головку члена и оттирает брызги с моих треников. Я была неплохой матерью, говорит она. Я правда была неплохой матерью. На обеденном столике лежит письмо с синей «шапкой». Я заметил его, когда вошел, но не стал спрашивать. Оно похоже на те, что она мне и раньше показывала: письма от адвоката, бесплатного государственного адвоката, она мне о нем рассказывала. Я была неплохой матерью. Но как я теперь могу это доказать? Как мне доказать им, что я ответственная? Что я люблю его! Как, если мне нельзя с ним видеться! Как я покажу, чем мы обычно занимаемся? Как докажу, что провожаю его в детский сад? Стираю его одежду! Готовлю ему вкусную, полезную еду — как, если мне нельзя с ним видеться?

Он меня забудет, говорит она. Он уже такой большой… Пару лет с новой мамой. Пару лет с папой и с новой мамой, и я стану чужой теткой, которая его однажды украла. Он не должен меня забыть. Иногда мне хочется… я едва могу выговорить это, но иногда мне хочется, чтобы его отец был плохим отцом. Очень плохим отцом. А мачеха — злой. Чтобы они плохо относились к Тобиасу. Чтобы он думал обо мне по ночам. Чтобы хотел домой, к маме. Когда я так думаю, я понимаю, что это неправильно. Что так думать нельзя. Что лучше, если они будут добры к нему.

Он забудет меня.

Адвокат мне верит, говорит она и протягивает мне письмо. Я держу его в руках, не заглядывая. Он будет писать письма в администрацию. Он верит мне. Он говорит, это может отнять годы. Говорит, что со мной дурно обошлись. Говорит, что я сильно себе навредила, самовольно его забрав. Он говорит, что понимает меня, но я сделала только хуже. Говорит, это может отнять годы. Надо быть реалистами.

Он забудет меня. Ник. К тому времени он забудет меня.

София лезет в холодильник за вином для себя и двумя бутылками пива для меня. Знает, что я быстро с ними справляюсь. Открывает обе. Садится на кровать.

Я ходила в супермаркет. В отдел одежды. Детской одежды Увидела вот этот рюкзачок. И комбинезончик с мишкой. Подумала, что он подойдет Тобиасу. Может, еще рубашечку. Я подумала: ему пойдет… Я уселась в примерочной Задернула занавеску. С комбинезончиком. Держала его. Не могла остановиться, Ник, рыдала. Сидела и плакала Минут двадцать. Держала этот комбинезон, глядела на ноги из-под занавески, люди ждали, устали ждать.

Она говорит, а я пью пиво. Она смотрит на меня, улыбается. Берет в руку член.

— Можешь еще?

С того момента, как из моего кармана появились две крупные купюры, пожилая женщина за столиком с телефоном глаз с них не сводит. На ломаном датском она приглашает нас воспользоваться услугами заведения. Довольна будете, очень довольна. Специальное обслуживание, особое тайское.Очень довольна, много улыбаться.

Но когда работающая девушка выходит из туалета, она впадает в ступор. Смотрит на нас с каким-то ужасом. Говорит что-то мамке на высоких тонах, та отвечает еще громче, они кричат, кричат друг на друга. И мамка демонстративно кивает на деньги в моей руке и продолжает кричать. Девушка чуть не плачет. Она уходит в комнату, за ней мамка, и орет, орет. Слышен звук шлепка. Мы уходим.

— Ты много об этом думаешь? — спросил я, когда мы сидели на его выгоревшем чердаке.

Веду себя как тюремный священник. Ты можешь все мне рассказать. Я здесь ради тебя.

Иван не ответил, но кивнул.

— Очень много?

— Почти постоянно.

— У тебя никогда не было?

— Как же, как же… Было у меня.

— У тебя никогда не было.

— Нет.

Он долго так сидел, перекладывая новую кнопку от туалетного бачка из руки в руку.

— Как ты думаешь, от этого можно сдвинуться?

— Возможно… Я не знаю, Иван.

Так мы и сидели. Он произносил по два слова зараз, изучая свою кнопку от «Густавсберга», похищенную сегодня в дорогом ресторане.

— Я что-нибудь придумаю, Иван…

Я сказал это после того, как он поведал мне о девушках на улице. Тех, за которыми он шел и теперь знал, где они живут. Я сказал это после того, как он поведал мне, что сестра больше с ним не разговаривает, потому что он обнял ее в прошлый раз. Может, он обнял ее слишком сильно? Да, наверное. Она тоже начала кричать.