После каждой главы службы они поочередно или все вместе исполняют духовные песни, от которых то сжимается, то распрямляется душа.

Влево и вправо от главного кафедрального зала ведут коридоры, со стен которых свисают королевские и воин — ские знамена, означающие победы английского оружия сто, двести и тысячу лет назад. В том числе знамя легендарного короля Ричарда — Львиное Сердце. И даже знамена мятежного Уота Тайлера. Ветхие, вылинявшие от времени, — они поражают воображение. Невольно думается — может, вон то знамя с изображением льва в прыжке носил знаменосец легендарного короля. А вон то, может, реяло на авангардном корабле адмирала Нельсона, памятник которому вознесен на центральной Трафальгарской площади. А рядом с ним, может, знамя великого Оливера Кромвеля, казнившего королей. Как-то уживается здесь разнообразное прошлое. А я думаю о каменном «кладбище» в Москве на Крымском валу. Что-то вроде свалки, устроенной демократическим режимом за высоким выставочным залом. Там лежит на боку поверженный Сталин из красного мрамора, Дзержинский, Киров. Почти все вожди. С обезображенными ликами, отколотыми носами, руками, ногами. Там свалка памятников революционерам, сталеварам, спортсменам. Прямо на проходной дорожке скульптура рабочего в штанах гармошкой. Надо понимать, выставлен поближе для обозрения этакий неказистый представитель диктатуры пролетариата. Все это устроено с намеренной издевкой, нескрываемым пренебрежением и ненавистью. Дорвались пигмеи до власти, измываются теперь над теми, кто созидал великую державу. Растлевают современников, руша и растаскивая с жадностью гиен поверженную Отчизну; выставив на показ и посмешище все то, перед чем раньше трепетали подлой своей продажной душонкой.

Да, лежащий на боку мраморный Сталин не встанет и не пригвоздит своим испепеляющим взглядом рыжих глаз демократическую свору подонков. Но их ждет кара Господа Бога. Ибо грех незамолимый — глумиться над усопшими. Над памятниками творцов истории Человечества.

В храме Или я как бы душой прочел несколько страниц каменной летописи далеких времен. А вот в Вестминстерском аббатстве, называемом в народе собором Святого Петра, я весь погрузился в прошлое. Я кожей, каждой клеточкой своего существа прочувствовал дух целых тысячелетий. Именно здесь, под сводами этого чуда архитектуры и доброй человеческой памяти я и понял, что вижу воочию чудесное творение людей и читаю каменную летопись веков. Я испытывал состояние, подобное тому, когда читаешь книгу и не можешь оторваться. Когда ты во власти сопереживания и необоримого нетерпения узнать, а что же дальше? Когда ты не глазами скользишь по строчкам, а как бы душой считываешь, сглатываешь быстротекущие благозвучные мысли, касаясь трепетным сердцем чьей-то далекой жизни незнакомых тебе людей.

Вокруг Вестминстерского храма — чистый, веселый газон. На нем тут и там расселись группы молодых людей в нарочито упрощенных одеждах. Курят, пьют «пепси», распевают под гитару свои хипповые песни или просто беседуют. С видом как бы легкого помешательства. Надя мне сказала, что это туристы из разных стран. Что они «балдеют». У них нет денег даже на входной билет в храм, но они счастливы уже тем, что созерцают эти древние, досточтимые во всем мире камни, дышат этим воздухом.

Архитектура храма выдержана в готическом стиле. Фасад обильно украшен островерхими ажурными башнями и башенками, причудливыми высечками, окнами, орнаментом. Такие же башни по углам собора и вдоль здания. Многоцветные витражи…

Марк, почти молитвенно взирая на прекрасное строение, что-то сказал Наде. Она перевела мне:

— Здесь венчаются особы королевской семьи…

Над парадным входом высятся две главные, необыкновенной красоты башни. Надо глубоко запрокинуть голову, чтобы рассмотреть их. Внутри храма немного сумрачно и масса народу. Каменный пол до блеска отшлифован подошвами прихожан и туристов. На нем в траурных прямоугольниках то и дело попадаются надгробные эпитафии: под этими плитами покоятся светские и духовные знаменитости — Дж. Чосера, Исаака Ньютона, Чарльза Дарвина… На одной я прочел: «Эттли» — бывший премьер — министр Великобритании. Глаза то и дело снуют туда — сюда: то под своды храма, то по стенам, густо разукрашенным витражами и тесным рядом знаменитостей и святых; то под ноги, где покоится прах всемирно известных знаменитостей. Паганини!..

Из главного зала мы переходим в боковой. Идем по каменному коридору с тяжелыми дубовыми дверями по бокам. Это кельи. Здесь был монастырь, сохранен в первозданном виде. Здесь прохладно и такое чувство, будто мы в каменном мешке. На стенах картины, повествующие о монашеском житье — бытье. Вот жаровня, в ней горят дрова. Вокруг жаровни сидит братия — греются.

То и дело я ловлю себя на мысли, что сознание реаль

ности время от времени покидает меня. Мне усилием воли приходится возвращать себя в реальность. Но потом снова и снова я как бы проваливаюсь в некий иной мир. И только когда мы вышли во внутренний монастырский сад и прошли в его глубину, я вернулся в мир реальности. Я заметил, что мне не хочется говорить и даже думать. Мне хочется задержаться, побыть Там, чтобы понять нечто.

Надя, видя мою сладкую отрешенность, старалась меня разговорить, повторяя на разные лады, как ей хочется иметь в доме такие дубовые двери, как в монашеских кельях. Вот хочется ей, и все!

Марк жадно затягивался сигаретой: то ли наскучился без курева за долгое хождение по залам собора, то ли от волнения, охватившего его от виденного, от того же «прикосновения» к святой вечности. Девочки — Люся и Каролайн — оживленно резвились на лужайке, собирая цветы. Данни возбужденно бегал вокруг обширного куста бузины. А потом затеял шаркать подошвами по острым камешкам, которыми посыпана дорожка. Это его баловство и вернуло всех нас к реальности.

— Поцарапаешь ботинки! — сказала ему Надя.

Он продолжает свое. Тогда подключился Марк:

— Прекрати!

Он свое. Надя и Марк в один голос:

— Данни! Кому сказано?!

Ноль внимания. Тогда Марк взял его за руку и стащил с дорожки. Данни — в рев. Потом, как это бывает у него, — в истерику. А потом: ему стыдно, что повел себя плохо.

Мы немножко посердились на него, а потом посмеялись. И… помирились. Снова вошли в собор и проделали обратный путь к парадному входу. И снова я испытывал провалы сознания. Мгновениями я даже плохо, а то и совсем не понимал, кто я и где нахожусь: так завораживает атмосфера этой духовной Мекки. Снова требовалось усилие над собой, чтоб вернуться в реальность.

Вспоминая об этом своем состоянии в Вестминстерском аббатстве, я думал о том, насколько мудрыми были наши пращуры, оставляя в наследство нам эти каменные летописи. А потомкам всех прошедших времен хватило мудрости сохранить эти чудные творения, эти крепости духа. Поистине Божий промысел! Верность традициям, духовности предков не мешает англичанам идти в русле новых веяний цивилизации. Доказательство тому — Великобритания стоит в ряду самых развитых, культурных стран 10»

мира. Верность прошлому всегда была, есть и всегда будет самым современным качеством любого общества. Это камни в наш огород. Мы то строим, то рушим, то опять строим. И все потому, что живем не своим умом. Нас действительно водят от неудачи к неудаче согласно установке Катехизиса. А мы ушами хлопаем. Теперь, кажется, дошло до нас. Нынче мы понимаем, кто и почему подбивает нас рушить наши храмы. Залетные фраера, чтобы лишить русский народ исторической памяти, той вековой опоры, заложенной в храмы старательными нашими мудрыми предками; чтобы опошлить традиции, на которых покоится русская душа; похерить все национальное и навязать инородную культуру и привить некие интернациональные вкусы; чтобы превратить Россию в духовную пустыню, обесценить землю, а потом присвоить ее и чинить грязное ненасытное своекорыстие. И мы, как пластилиновый комок, позволяем лепить из нас иванов, не помнящих родства. Позволяем изгаляться над собой. Доколе?!