Товарищ мой
вернуться

Долматовский Евгений Аронович
Шрифт:

РАССКАЗ ПОГРАНИЧНИКА

Конкретно, что завтра война, Мы знали примерно за сутки. Но то, что нагрянет она, Не умещалось в рассудке. В ту ночь потеряли мы связь С заставой, которая рядом. Таинственно оборвалась И линия связи с отрядом. А нас двадцать девять всего, Тридцатый — начальник заставы, Событья ни нас, ни его, Понятно, врасплох не застали. Зеленая наша братва Спешила у старого рва Занять рубежи обороны, Когда, засучив рукава, Они наводили понтоны. Закон есть — границу не тронь, Не то пограничная стража Сама открывает огонь. Не ждет, что ей свыше прикажут. И мы выполняли свой долг, Воспитаны в этом законе. Не армия, даже не полк, А тридцать юнцов в гарнизоне. Ну что ж, двум смертям не бывать, Давно это сказано мудро. Стрелять и врагов убивать Пришлось нам впервые в то утро. Навстречу нам гибель ползет, Поганая нечисть клубится, Отнюдь не германский народ — Фашисты, злодеи, убийцы. Стал воздух сухим и тугим, Штыки и приклады кровавы, И гибнут один за другим Защитники энской заставы. Мучительный день наступал Над берегом нашим горбатым, И я без сознанья упал, Должно быть, последним, тридцатым. Очнулся... Земля на зубах, Земля на плечах и на веках. Я стиснут в объятьях ребят, Тех, с кем попрощался навеки. Не веря еще, что живой, Собрав предпоследние силы, Я землю пробил головой И вылез из братской могилы.

БАЛЛАДА ТЮРЬМЫ ШПАНДАУ

Конечно, воспевать тюрьму — Неблагодарная затея, И не по нраву моему Прикосновенье к этой теме. Свободе яростно служа, В крови двадцатого столетья, Иду по острию ножа — Тюрьму Шпандау берусь воспеть я. Есть мрачный каменный квартал В стеклянном Западном Берлине, Он символом возмездья стал На той опасной половине. Тюремный замок. По углам Стены — Сторожевые вышки. И днем и ночью стражу там Несут вчерашние мальчишки. Солдаты четырех держав, Союзники по прошлой битве, Сурово автоматы сжав, Стоят, строги, как на молитве. По месяцу, три раза в год, Согласно принятому плану, Для наших настает черед Взять мрачный замок под охрану. А в замке узник лишь один, На все пятьсот тюремных камер, На весь на Западный Берлин, Один, Как зверь, он в клетке замер. Да, это был опасный зверь Под именем Рудольфа Гесса. Один остался он теперь От Нюрнбергского процесса. Не обкрутил он докторов, Безумие изображая. Да, он безумен и здоров — Не от безумья змеи жалят. Ходил он в первых главарях В нормальном сумасшедшем доме И зря, По правде говоря, Не разделил их общей доли. Но, может быть, вердикт суда Страшнее казни. Пусть отныне Десятилетья, не года, По камере — туда-сюда Он ходит в каменной пустыне, Пусть позабудет мир о нем, О черном узнике одном В Шпандау, в Западном Берлине. Пусть мир забудет. Но должны Об этом буром замке помнить Седые дьяволы войны В тиши своих уютных комнат. Пусть их, в видениях ночных, Придавит, словно тяжкий камень, Что приготовлено для них Еще пятьсот тюремных камер. Промозглый холодок к утру. Стоят на вышках наши парни И по квадратному двору Шагают медленно попарно. Армейский плащ в росе намок. Темны железные ворота, Добротно смазанный замок Защелкнут на два оборота. Я не желаю никому Такого тягостного груза: Должна была воспеть тюрьму Моя простреленная муза. Солдаты встали на посты, А вы забудьте эти стены, Ступайте собирать цветы, Искать лирические темы. 1969

РАССКАЗ ГЕОЛОГА

Мы очутились в реденьком лесу, В тылу непрочной обороны вражьей. Я связанного «языка» несу, Товарищи идут за мною стражей. Когда мы с курса сбились в темноте, Рассеяны недолгой перестрелкой, Я карту сорьентировать хотел И вынул компас с фосфорною стрелкой Но стрелка будто бы сошла с ума: Колеблется, и мечется, и скачет. Стою, а надо мной смеется тьма. И не могу понять, что это значит. Мы выбрались... Мы фронт пересекли. Дивизию рокировали к югу. Однако не забыл я той земли, Где компасная стрелка шла по кругу. Хотелось возвратиться мне туда: Открытье тайны — утоленье жажды. ...Пошли послевоенные года. Я в институт проваливался дважды, Но вновь сдавал, испытывая власть Того, с безумной стрелкой, эпизода. В геологоразведочный попасть Мне удалось лишь с третьего захода. Мне в общежитье снился этот лес, Где в стрелку компаса вселился бес! Я выезжал на практику туда, И окупилась фронтовая верность: Ну да, конечно, в том лесу руда Почти что проступает на поверхность. Железорудный ныне там разрез, Вскрышные производятся работы, Так, значит, на железе вырос лес, Входивший в зону нашей разведроты. За «языком» тогда ходили в тыл. А компас, оказалось, верный был.

ПЕРЕКЛИЧКА

В дикой пуще, тихой чаще, Где дороги нет весною, Где готов ручей журчащий Стать Днепром или Десною, Там беседуют лесные Вековые исполины — Белоруссия с Россией И Россия с Украиной. Через фронт мы трое суток Пробирались в чащи эти — Не могли на парашютах, Чтоб отряд не рассекретить. Не сумели мы скорее В зону мстителей добраться И доставить батареи Для уже замолкших раций. Как давно все это было — В первой половине века! В центре вражеского тыла, Где живет лесное эхо, Около штабной землянки Шалаши неровным рядом — Место временной стоянки Партизанского отряда. Это все найти могли вы В повестях и кинолентах. Есть музеи и архивы, Многое уже — в легендах. Без повтора старых песен Очень кратко я затрону Лишь один рассвет в Полесье, Время выдачи патронов. Там, где мрамор обелиска Устремлен сегодня к солнцу, Шла как раз проверка списка, Позже вкованного в бронзу. Отзовитесь, партизаны! Здесь — Богданы! Здесь — Иваны! Есть — Батыры, Есть — Баграты, Что из пекла чудом вышли, Брестской крепости солдаты И герои Перемышля. Может, мне все только снится, Я ведь шел три дня, три ночи... Слышу — выкликают Фрица, Но поверить слух не хочет: На войне вошло в привычку Именем немецким этим, Ироническою кличкой Всех врагов крестить и метить. Отвечает «Здесь!» с акцентом Немец длинный и поджарый, С партизанской алой лентой Поперек пилотки старой, А ведь я уже не верил, Что, любимый мной когда-то, Жив рабочий Красный Веддинг И кулак, до боли сжатый. Вызывается Фернандо, И выходит смуглый парень. Комментариев не надо, Так красив он, так шикарен, Но на шее не гитара — Автомат с кривой обоймой. Здесь твоя Гвадалахара, За нее готовы в бой мы. Командир окликнул: «Ярош!» — И в ответ зрачки блеснули Острой яростью мадьяра, Темно-серые, как пули. Знать, Венгерская Коммуна Не сдается и поныне, По приказу Белы Куна К нам идут ее связные. В партизанском сорок третьем На полесских тайных тропах Представителей я встретил Чуть ли не со всей Европы. Я запомнил ваши лица И насупленные брови, Интернационалисты До последней капли крови. Начинали мы эпоху В общем бое, С общей боли. Ели скользкую картоху, Прошлогоднюю, без соли; Уходили на заданье По расхристанной трясине И мечтали о свиданье В Будапеште и Берлине. ...Партизанские знамена Тихо спят в музеях местных, Но в Полесье поименно Даже детям вы известны. Там показывал мне кто-то Ваше выцветшее фото. Вы построились красиво, Подбоченились картинно, И глядят на вас Россия, Беларусь И Украина. Ярош рядышком с Иваном, Дальше Фриц, Богдан, Фернандо... По каким краям и странам Вас искать сегодня надо? Друг о друге весть все реже. Треть столетья — это много, Но законы дружбы те же, И одна у нас дорога. Навсегда и воедино Связаны мы лентой алой С Фронтом имени Сандино, С непокорной Гватемалой. Мы по выходе из леса Поднимали автоматы, Как всемирного конгресса Делегатские мандаты. Вновь сойтись бы, Спеть бы хором Песню партизан полесских... Продолжается наш форум, Мир и дружба на повестке. 1978

РАССКАЗ ЛЕТЧИКА

Как летчик, я поклонник скоростей! Люблю по небу пулей просвистеть. Медлительной езды не выношу, Но странный случай в памяти ношу И говорю: достойны похвалы Ленивые полтавские волы. Я в первой схватке был зениткой сбит. Пожалуй, «ястребок» не долетит, Хотя до фронта километров пять, А там аэродром — рукой подать. Я сбил огонь, бежавший по крылу, Но сесть пришлось во вражеском тылу. Я сел в долине между двух дубрав И вывалился, куртку разодрав. Взвожу на всякий случай пистолет, Но никого вокруг как будто пет. Зенитки где-то хлопают левей, А здесь поет и свищет соловей. И я решаю: самолет сожгу, Чтоб только не достался он врагу... А совесть возражает: пожалей Честь летчика и миллион рублей. Нет! Вот сейчас услышу лай собак — Затворы в речку, спичку в бензобак. Саднит плечо, на лбу холодный пот. А соловей поет, поет, поет. Вдруг слышу скучный мирный скрип колес: Лесной дорогой выезжает воз. Фронт и волы! Представьте вы себе! Их дядька понукает — цоб-цобе. — Где немцы? — спрашиваю у дядька, А он: — Мы их не бачили пока. Тебе, наверное, видней с небес, Куда в пределы наши враг залез. — Далеко ль едешь? — Сам не видишь? В гай... — Волов из колымаги выпрягай! Волы потянут самолет домой! — А дядька причитает: — Бог ты мой! — Мой «ястребок» поехал, как арба. Плывут четыре рога, два горба. Гей! Цоб-цобе! Под носом у врага Медлительно качаются рога. В такой упряжке бедный «ястребок» Условный фронт, хромая, пересек. История закончилась добром — Вернулся я на свой аэродром. Всего хлебнул я в летчицкой судьбе. Но надо ж вот такое. Цоб-цобе...

РАССКАЗ ИНЖЕНЕРА

В Детройте приставили мне переводчика, Хотя понимаю и сам по-английски. Умильно хвалил он кубанскую водочку, Ругаясь, из фляги потягивал виски, И все вспоминал ставропольские ерики, И вдруг замолкал, озираясь сурово. О том, как он стал гражданином Америки, Его я не спрашивал, честное слово. Зачем ворошить эти залежи душные? В расспросах и смысла теперь уже нету. Дай бог, если только одно малодушие Его занесло на иную планету. Полнейший порядок у этого мистера — Предел благоденствия — домик с бассейном. Чего я киплю, конструируя мысленно, Какою неправдой обрел он спасенье? Меня раздражает его мельтешение, Но знаю, что слушаться нервов не нужно. Мы оба при галстуках. Вот приглашение — Нас просят пожаловать в Общество дружбы. Как я говорил, переводчик не нужен мне, Я сам кое-как управляюсь с беседой. И мой прикрепленный остался за ужином В радушном кругу седовласых соседей. И слышу — к нему обращаются с тостами: «За вашу страну! За московские звезды! Так счастливы видеть советского гостя мы». Он должен в свой адрес принять эти тосты. Здесь, в Обществе дружбы, не знают, Что продана Была по дешевке душа его дважды. Пусть сам разбирается, где его родина, Пусть глотка его пересохнет от жажды. Лицо переводчика — красными пятнами. Он дорого дал бы, чтоб я не заметил. История грустная, в общем понятная В разорванном мире, в двадцатом столетье.

РАССКАЗ ПАРТИЗАНКИ

В непокорной стороне лесной, В чащах между Гомелем и Речицей, Партизанской я была связной — Зря потом писали, что разведчицей. Сами знаете, в шестнадцать лет В жизни все легко — какие тяготы? Чтоб карателям запутать след, Делай вид, что собираешь ягоды. Часто мины доверяли мне: Я ходила с ивовой корзиною, Дремлет гибель на плетеном дне, Поверху засыпана малиною. Уж не помню — в полдень, поутру ль — По опушке я прошла над бездною: Там остановил меня патруль — Угости малиною, любезная. Было трое их. Один, малой, Ягоду горстями в рот заталкивал. Вот уже остался тонкий слой Сверху мины той противотанковой, Что взорвать мне, видно, не суметь — Я делам саперным не обучена. Очень легкая была бы смерть — Лучше так, чем быть в тюрьме замученной. Я сказала — мне пора домой — И пошла, неся корзину тяжкую, В чащу, в лес тропинкою прямой, Вслед глаза — как дула под фуражкою, Запахом малины дышит зной. Губы пересохли. Сердце мечется. В партизанах я была связной, Зря потом писали, что разведчицей.

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО БЕРЕСТА

Лавров не надо — сгодится и вереск. Впрочем, и жесть неплоха на венки. Я, лейтенант по фамилии Берест, Смерти случайной своей вопреки Выйду к товарищам на перекличку, Как победитель десятка смертей. Мимо Сельмаша летит электричка... Дети на рельсах... Спасайте детей! Знает начальство ростовский мой норов. В жизни однажды штурмуют рейхстаг. Вспомнит Кантария, скажет Егоров, Кто их водил устанавливать флаг. Это вранье, что я жил непутево После войны из-за мелких обид. Не был тщеславен я, честное слово... Дети на рельсах, А гибель трубит! Лавров не надо. Пришлось мне изведать Горькие годы, тоску и позор. Но непорочное Знамя Победы Нес я тогда и несу до сих пор. Под выходной, вдоль дороги железной, Трезвый шагаю домой из гостей. Про осторожность твердить бесполезно. Дети на рельсах... Спасайте детей! Вот просигналить бы предупрежденье! В руки бы мне кумачовый лоскут! Но на принятие трезвых решений Мне никогда не хватало секунд. Может, на рельсах игравшие дети, Двое, потом, после игр и затей, Будут взбираться на крышу столетья С флагом Победы... Спасайте детей!