Толстыми пальцами Аннунцио начиняет сардины. Начинка называется лимпасто и состоит из хлеба, размоченного в молоке, мелко нарезанной петрушки с чесноком, рубленой мортаделлы [6] , тертого пармезана, изюма и кедровых орехов. Он учит меня, как защипывать сардины с двух боков и аккуратными рядками раскладывать их на противне, перекладывая лавровым листом. Сбрызнув блюдо белым вином, он запекает его в течение пятнадцати минут.

Такой же смесью начиняют мидии. Их быстро готовят на пару с оливковым маслом, чесноком, петрушкой и вином, пока они не раскроются. Половинку двойной раковины выбрасывают и мидию обкладывают подушкой из замоченных в молоке хлебных крошек, чеснока, петрушки и тертого пармезана. Раковины с начинкой запекают до золотистости. Другая порция моллюсков тем временем булькает в простом томатном соусе, куда Аннунцио раскрошил сушеный стручок чили. Эти блюда выставляются на стол с закусками в глубине обеденного зала.

Больше всего мне нравится блюдо со свежими сырыми анчоусами: сначала они розовые и плотные, но под эмульсией из лимонного сока с оливковым маслом становятся блестящими и ослепительно-белыми. Мы присыпаем их петрушкой. В огромной кастрюле Аннунцио несколько часов тушит в красном вине огромного осьминога. Специфический запах карамели потом часами стоит у меня в носу. Аннунцио снимает кожу, рубит толстые щупальца на куски и добавляет их в салат со свежими травами и щепоткой чили.

Помимо того, что я помогаю Аннунцио с антипасти (закусками), в мои обязанности входят прими — блюда с пастой — и десерты. Обожаю готовить пасту с соусом скольо [7] , который, в отличие от других, делается на заказ. Передо мной стоят миски с тщательно промытыми мидиями, ракушками, крошечными мидиями «пипи», азиатскими моллюсками и ракушками-венеридами, замоченными в воде. В отдельной тарелке — мелко нарезанный чеснок и петрушка. Я бросаю их в нагретое оливковое масло. Когда аромат начинает подниматься, добавляю пригоршни морепродуктов и перемешиваю, а затем вливаю белое вино. Тем временем готовится паста; когда она доходит до состояния аль денте, я быстро сливаю воду и добавляю пасту в сковороду с брякающими ракушками, быстро перемешиваю и раскладываю по тарелкам.

В этом году в моде клубничное ризотто, и в разгаре лета оно надолго закрепляется в меню особых блюд. Клубнику измельчают в пюре, приправляют солью и перцем и замешивают в обычное ризотто в конце приготовления, затем добавляют немного тертого сыра и сливочного масла. Дурацкое блюдо, оно, тем не менее, очень популярно, особенно когда подается вместе с горкой блестящего черного ризотто с чернилами кальмара — а мы часто так и делаем. В свой день рождения мой бойфренд приходит к нам на обед, и я угощаю его клубничным ризотто в форме сердца.

Аннунцио — оазис спокойствия и мудрости. Мы с Чезаре и Антонеллой лихорадочно носимся вокруг него с нашими неудавшимися экспериментами; за окном пылающее лето. Чезаро с Антонеллой устраивают феерические скандалы прямо в ресторане, пока клиенты ужинают. Чезаре уходит, презрительно топая длинными ногами в широких штанах; Антонелла плачет.

Выходной начинаю с круассана с липким джемом и капучино в баре у газетного киоска, а потом еду на пляж на велосипеде. Я — загорелая блондинка, свободная и готовая к любым сексуальным приключениям. От презрения к себе спасает лишь снисходительность Аннунцио, который молчаливо прощает мне все и каждый вечер по-отцовски угощает мороженым.

Мы с владельцем пиццерии расходимся после того, как однажды вечером, лежа рядом в его ужасном доме на колесах, начинаем обсуждать внешность наших знакомых. Я смелею и сдуру спрашиваю, считает ли он меня красивой, на что он отвечает: «Нет, ты некрасивая, но яркая». Я, разумеется, обижена, тем более что мне всегда казалось, что люди, которых любишь, рано или поздно становятся для тебя красивыми; ну а эпитет «яркая» кажется недостаточным утешительным призом. Однажды вечером мы с молодым пиццайоло сидим на утесе с видом на океан; наконец-то мы остались одни, но вдруг понимаем, что нам не о чем говорить и наше желание испарилось. После этого я сплю с кем попало, а однажды вечером приезжает Джанфранко, мы напиваемся и ночью идем на пляж. Срываем одежду моментально и занимаемся любовью на мокром песке. Я чувствую короткий момент торжества над отсутствующей Мари-Клер, но потом меня охватывает знакомое чувство разочарования в себе.

В баре «Рома» за выпивкой и мороженым я рассказываю Аннунцио о своей жизни туманными, приукрашенными фразами, за которые, надеюсь, ему удастся заглянуть, и ему всегда это удается; я воспринимаю это с благодарностью.

— `E una vacanza («это отпуск»), — часто утешает он меня, оправдывая мою распущенность тем, что все это якобы происходит не на самом деле.

К нам устраивается посудомойщиком худой мальчик из Брешии. Уезжая на велосипеде на пляж в три часа, я оставляю его на своем стуле за маленьким столиком напротив Аннунцио. Ко мне приезжает подруга из Австралии, и они с худым мальчиком сидят на набережной еще долго после того, как все мы ушли из пиццерии. Они сидят всю ночь и разговаривают — по крайней мере, так потом она рассказывает. Короче говоря, они влюбляются. Приезжает другая знакомая и за партией в дорожный скраббл в своем пансионе рассказывает, как продвигается ее новый роман. Часы на колокольне бьют половину, и я чувствую, что застряла в одном из бессмысленных периодов оцепенения, когда представления не имеешь, что делать дальше, а все вокруг сияют от того, что кажется им любовью. Иногда я иду в тратторию и ужинаю одна, бросив Аннунцио с посудомойщиком размышлять о тайнах Вселенной. Владелец флиртует со мной, и я вежливо отвечаю.