– Даже закончили университет единицы, – добавил Игорь Арнольдович. – Но и это победа! Мы всякий раз отмечали эти случаи особенно торжественно! И награждали закончивших дополнительно... Это же вернуть обществу людей, которые чуть было не свернули на неверный путь!

Я не утерпел, спросил:

– Но это за счет тех ребят, что искренне хотели стать студентами, но у них нет за плечами таких достоинств, как тюрьма?

Он посмотрел на меня с мягким укором.

– Как вы можете? Эти ребята все равно не пойдут воровать, а так мы спасаем бывших заключенных! Да-да, от повторения их преступлений!

– Некоторых, – уточнил Игорь Арнольдович и тут же добавил поспешно: – Но и это большая победа!

За счет тех, кто не сидел в тюрьме, мелькнуло у меня в голове. Или я не прав? Проявление гуманности – свидетельство о зрелости общества, о его культуре, как говорят со всех сторон. Почему же у меня постоянное ощущение неправильности? Или неправильный – я? Не могут же все ошибаться?

Габриэлла не выдержала, вскочила и ухватила меня за руку.

– Слава, пойдем! Я покажу тебе подлинники стихов Рубцова! Представляешь, он писал все карандашом, а потом перепечатывал на пишущей машинке!

– Зря он комп не завел, – заметил я.

– Тогда не было компов.

– Секретарше бы отдал...

– Он был бедный... Или ты прикалываешься? Нехорошо над девушкой смеяться!

– Так, – сказал я, – можно.

Она поглядывала на меня с тревожным вопросом в прекрасных умных глазах. Мы подошли к стене, под стеклами вместо картин и дипломов, как выставлено везде, множество страниц, исписанных мелким нервным почерком. Блики отражаются в стеклах ее очков, я видел только отражение страниц и ряды потрепанных книг в мягких затертых обложках, что значит – Рубцов часто брал их в руки.

– Мне кажется, – заметила она осторожно, – ты не совсем... принял это?

– Рубцова?

– Нет, что папа говорил.

– А, про зэков... Честно говоря, я бы зэков и близко не подпускал к университетам. Паршивая овца все стадо портит.

– Славик! Есть случаи, когда их перевоспитывали.

– Ну да, а за это время они человек двадцать приучили к наркотикам. И вообще пропитали зэковской романтикой всю общагу!

– Ты считаешь, что современная гуманность и благотворительные фонды...

Я развел руками.

– Габриэлла, нищим всегда подавали. А до революции купцы делали такие пожертвования, что большевики на те деньги вооружились до зубов!.. Нищим подавали в Средневековье, в Риме, Египте... так что христианское милосердие ни при чем. Мир меняли не благотворительные фонды, а люди очень неразборчивые и совсем не гуманные.

Она смотрела с ужасом.

– Слава!

В ее голосе звучало предостережение. Я пожал плечами.

– Габриэлла, я поддакивал твоим родителям, но ты ведь не они, ты меня поймешь. На самом деле мир не таков, каким его рисуют в этих... благотворительных. Не знаю даже, зачем эти благотворительные акции... Дымовые завесы?

Она рассердилась, сердито сверкала глазами. Я кое-как уговорил покинуть собрание, мы уже отметились, показались, этого достаточно. А родители пусть общаются с Игорем Арнольдовичем, он очень приятный молодой мужчина. Даже приятный во всех отношениях, как говаривал автор «Мертвых душ», на что-то уже тогда намекая.

Движение в районе Ногина плотное, я машину вел осторожно в сплошном потоке сверкающих машин. Габриэлла сердито молчала, я старался убедить себя, что забота о падших, как говорили в старину, то есть обо всех этих наркоманах, уголовниках и прочих футбольных фанатах, – проявление высокой культуры и развитости общества. Я и не спорил вообще-то. Это проявление культуры и развитости их общества, того самого, что останется по ту сторону Перехода.

К сожалению, хотя о чем тут жалеть, это общество уже невозможно реорганизовать. Нельзя даже надстроить, тем более – превратить во что-то развитое. Оно само загнало себя в ловушку гуманитарности и теперь обречено все больше разрушать себя. У него только одна дорога: становиться гуманнее, расширять сферу охвата гуманностью все большего поля деятельности и все больше наркоманов и зэков тащить в культуру, давать им образование, кормить и лечить бесплатно, повышать социальные пособия...

Когда-то будет достигнут предел, и все полетит к черту, но это будет уже не наша проблема. Мы окажемся по ту сторону Перехода, а сингулярам нет дела до того, как там живут мокрицы, уховертки и прочие многоножки.

Габриэлла сердито задвигалась, повернула ко мне голову.

– Ты куда едешь?

– Ко мне.

– С какой стати? – спросила она. – Мне некогда.

– Вечер закончился, – сказал я, – занятий никаких нет... Габриэлла, ты просто дуешься на меня. Перестань.

– Нет, – отрезала она. – Отвези меня домой.

– Едем ко мне.

– Нет! – ответила она, повысив голос. – Или высади меня здесь!

– Не высажу, – ответил я, тоже повышая голос. – Габриэлла, перестань... Заедем ко мне, я тебе кое-что покажу.