«Серые кобылки» — это невзрачные, обойденные вниманием девушки, которых никогда не целуют, те, за кого так болит мое сердце. Быть американской «серой кобылкой», вероятно, еще труднее, чем шведской: ведь в Америке внешность играет такую большую роль! И считается, что сравнение с огромной ордой невероятно красивых соперниц должно способствовать появлению особо тяжкого комплекса собственной неполно ценности. С другой стороны, американская «серая кобылка» имеет большие возможности изменить свою внешность к лучшему. Множество институтов красоты, и косметологов, и парикмахерских готовы совершенно переделать ее. Если верить рекламным проспектам, это делается в одно мгновение. «Серую кобылку» запихивают в такой институт красоты, и оттуда выходит существо, способное, пока варится кофе, разрушить многолетний прочный брак.

Меня вдруг осенило: почему бы и мне, раз уж я все равно в Америке, не приобрести немного американского glamour [38] ? Я всегда думала, что в моей внешности было во много раз больше необходимого для девушки с торпа [39] в дремучем лесу, хей-дудели-дудели-дей... А теперь у меня появился единственный в жизни шанс изменить внешность. Подумать только, как обрадуется Ян, услышав, что мне удалось приукрасить себя! Я считала, что это будет не так легко: с таким носом я, должно быть, представляю собой настоящее испытание для эксперта-косметолога. Но тут уж ничего не поделаешь! Раз я решилась стать более рафинированной личностью, то будьте добры, пусть все косметологи поплюют на руки и возьмутся за дело, даже если исходные данные не совсем таковы, чтобы пасть на колени от восторга.

Я не сказала Тетушке ни единого слова. Не думаю, чтобы она прониклась пониманием, что долг женщины быть красивой, даже если на это уйдет часть твердой валюты. Я робко прокралась в мой первый косметический кабинет, пугливо дрожа, как взломщик перед своим первым маленьким сейфом. И лучше мне не стало, когда я плюхнулась в удобное кресло и предоставила свою физиономию в распоряжение рыжеволосой красавицы визажистки с холодным взглядом. Уж она-тони в коем случае не была девушкой с торпа в дремучем лесу! Предположительно выросла она прямо на асфальте, и если когда-нибудь видела лес, то, должно быть, только в кино.

— Какие средства вы употребляете для очистки лица? — спросила она.

И в голосе ее слышалось, что она ожидает в ответ: «Грубую щетку для мытья пола!»

Я пробормотала нечто невразумительное о жидком мыле и воде, но, прежде чем я успела выступить с дальнейшими позорными разоблачениями, она похлопывающими движениями нанесла на мое лицо нечто безусловно наводившее на мысль о мускусе, амбре и о безумной, преступной любви в парижских будуарах. Я почувствовала необычайное воодушевление: из этого наверняка что-нибудь получится! Я сидела, предвкушая, как чертовски красива я стану и что скажет Тетушка о новеньком с иголочки облике племянницы. И тут мне без всякого предварительного предупреждения наложили прямо на физиономию ошпаривающе горячую салфетку. Рыжая визажистка зажала мне нос, желая, видимо, удостовериться, что моя дыхательная деятельность абсолютно прекратилась. Я испуганно подумала, что, видимо, она весьма раздражительна и сейчас вбила себе в голову намерение умертвить меня самым мучительным способом! Тут она исчезла. Я осталась одна, решив, что, возможно, меня собираются тут бальзамировать. История с горячей льняной салфеткой, казалось, указывала на это. Я уже почувствовала себя наполовину мумией, когда рыжеволосая вынырнула опять, вооруженная маленьким противным осколком льда, который она запустила на sight-seeing [40] по холмам и долинам моего лица. Тут я сочла, что настало время перейти к сдерживающим мерам, но рыжеволосая начала массировать, и постукивать, и похлопывать меня, так единственный шанс был упущен. Затем она быстро перешла к новым кремам и лосьонам и к шпаклевке моего лица. После многих часов усердной работы рыжая сказала, что теперь все готово. О боже, как я была красива! Хотя, разумеется, не могла пошевелить ни одной мышцой лица! Когда мне хотелось смеяться, кожа вокруг рта натягивалась. Но всегда ведь найдется возможность подумать о чем-то печальном, чтобы остаться серьезной. Да, конечно, я была красива: ресницы намазаны тушью «Маскара», на лице — тесто, на голове — потрясающие локоны, губы — как красный сигнал светофора. Обезумев от собственного триумфа, я поспешила послать открытку Яну. «Дорогой Ян, — писала я, — ты не поверил бы собственным глазам, если бы увидел меня после проведенного недавно сеанса красоты. Я американизирована до самых бровей, я — real oomphgirl [41] !»

С обратной авиапочтой я получила ответ. «Сохрани свой свежий шведский тип», — писал этот дурак. Таковы мужчины!

Но к этому времени весь мой американский glamour уже остался в умывальнике. Тетушка, увидев меня, не произнесла слова oomph [42] . Она сказала:

— Умойся!

То есть она выкрикнула это так громко, что слышно было по всему Нижнему Манхэттену. Затем она прочитала длинную проповедь на тему: «Истинная красота — красота внутренняя». Пожалуй, я и сама понимала: чтобы пробиться сквозь плотную оболочку моего лица, моя внутренняя красота нуждалась, самое меньшее, в консервном ноже... Я, спотыкаясь, двинулась в ванную.

Через пять минут я уже стояла перед зеркалом и мрачно разглядывала свежий шведский тип моего лица, где местами выступала внутренняя красота.

годы моей самой зеленой юности я была чрезвычайно застенчива и совершенно неслыханно убеждена в том, что мой нос совсем не таков, каким ему надлежит быть. Ян говорит, что в это трудно поверить, видя, какой дерзкой я стала теперь. Но так и было, это факт. В особенности трудно мне приходилось с новыми людьми. Я была совершенно смущена, несчастна и, вынужденная разговаривать с теми, кого плохо знала, покрывалась холодным потом. Войти в комнату, где сидели абсолютно незнакомые мне люди, которые воззрились бы на меня... думаю, если бы существовала возможность выбора, я бы лучше отправилась вслед за Даниилом в ров со львами [43] . Но однажды я прочитала в газете, что подобные комплексы необходимо преодолевать. Надо только тренироваться в этом. Как только увидишь незнакомого ближнего, никому не причинившего зла, следует немедленно завести с ним веселую беседу. В трамвае, например. О, трамваи — замечательное место, для снятия комплексов!

Однажды в воскресенье после полудня я решила посвятить некоторое время такой тренировке. В центре у рыночной площади Нюбруплан я влезла в переполненный трамвай № 4, пламенно желая: пусть с небес прольется огненный дождь, чтобы слегка отсрочить мои упражнения. Но тщетно! Все было точь-в-точь так, как и должно быть в шведском трамвае: скопище косо поглядывающих на тебя людей, ни один из которых, по-видимому, не жаждал вступить со мной в веселую беседу. В самом деле, авантюра, в которую я пустилась, была не из легких. Но тут уж ничего не поделаешь! Напротив меня сидела чрезвычайно изящная пожилая дама в черном. Ее-то я и избрала своей первой жертвой. Глубоко вздохнув, я как раз собиралась жизнерадостно заметить, какая чудная сегодня погода, как вдруг случилось нечто удивительное. Открыв рот, дама неожиданно пропела, словно кукушка:

— Ку-ку!

Тут я поняла, что ее, видимо, случайно отпустили в воскресенье из лечебницы для нервнобольных, хотя выглядела она на редкость нормально и респектабельно.

Что ни говори, а мы — шведы — сильное и хорошо владеющее собой племя! Первая вспышка удивления, охватившая всех пассажиров вагона, быстро улеглась. У некоторых был несколько оскорбленный вид — из- за того, что их потревожили во время глубочайших раздумий. Но большинство снова обрело свое обычное, совершенно равнодушное, чуть кислое выражение лица. Пока мы объезжали весь Эстермальм [44] , старая дама постоянно издавала свое все более и более ликующее «ку-ку!..». И никто не переменился в лице! У всех был такой вид, словно нельзя и представить себе более обычного и подходящего занятия для изящной пожилой дамы, как разъезжать по городу в воскресный полдень, издавая непрерывно «ку-ку!».