— Прокаженный! — крикнул испуганно Гоберидзе.

Зубанов невольно попятился. Лицо человека напоминало морду льва, настолько его исказили лиловые бугры на лбу и висках. Да, это был прокаженный, и он шел навстречу Зубанову.

— Стой! Остановись! — крикнул он, все еще пятясь.

Отвращение и растерянность охватили его. Прокаженного, как и всякого нарушителя, нужно обыскивать, вести на заставу, допрашивать... Он заразится сам, заразит солдат, Наташу, ребенка...

Прокаженный остановился, тяжело дыша, и что-то сказал, глухо и сипло. .

— Что он говорит, Гоберидзе?— не оборачивясь к солдату, нетерпеливо спросил Зубанов.

— Непонятно говорит... Не по-грузински говорит...

— По-какому же?

— По-турецки говорит.

Судя по внешности, хотя и очень искаженной, это был турок или курд. На нем были пиджак, грязная рубаха, рваные штаны, шерстяные носки и кожаные остроносые туфли.

— А по-турецки вы умеете? — не теряя надежды, спросил Зубанов у Гоберидзе.

— По-турецки не умею.

Три пары глаз пограничников следили за командиром, ожидая приказания. Если б повстречаться с этим прокаженным один на один, без свидетелей! Никто не видел бы его растерянности. Но он встрётился не один. И от этого было тяжелее вдвойне.

Незнакомец стал показывать знаками, что пришел с той, турецкой стороны и хочет идти сюда, в советское село. Он смотрел на пограничников покорно,

бёреченно, и эта покорность обезоруживала больше всего.

— Что будем делать? — беря себя в руки, спросил Зубанов, оборачиваясь к солдатам.

— Обыскать нужно и вести на заставу, — сказал Ковригин.

Это был тот самый Ковригин, у которого разболелись зубы и распухла щека. Зубанов только сейчас вспомнил об этом, мельком взглянул на него. Сержант повесил автомат на шею и шагнул вперед:

— Разрешите мне, товарищ лейтенант? — И добавил: — Может, у него оружие есть или еще что? Всякое бывает.

— Но вы же заразитесь?!

— A-а, не так страшен черт! — махнул рукой Ковригин. — Надо же кому-то...

Он сказал это так просто, что у Зубанова что-то дрогнуло в сердце. А может быть, Ковригин считает, что он, лейтенант Зубанов, побоится это сделать сам? Считает его трусом?

— Разрешите? — повторил сержант.

Зубанов Медлил. Если он разрешит, то не простит себе этого никогда. Он — командир, этим сказано все.

— Обыск произведу я, — сказал Зубанов как можно спокойнее.

Ковригин изумленно взглянул на него, поколебался с минуту и взял автомат на изготовку.

Все дальнейшее происходило для Зубанова будто во сне. Он жестами показал неизвестному, как нужно поднять руки и повернуться кругом. Подошел к нему сзади и ощупал его карманы. Оружия не было. Единственно, на что не осмелился он, это свести руки прокаженного за спиной и связать их. На это у него не хватило решимости. И без того, оглаживая карманы, он чувствовал себя так, будто дотрагивается до расплавленного металла. Ему хотелось зажмурить глаза, но он только задержал дыхание. Потом, отойдя на несколько шагов и отдышавшись, он приказал солдатам конвоировать одержанного, а сам пошел позади, с ужасом рассматривая свои ладони. Ему следовало бы вытереть капли холодного пота со лба, но он страшился прикоснуться руками к лицу и нес их перед собой на весу, как чужие.

Так все пятеро вошли в село и направились к заставе. Деревянные дома с их террасами, открытыми окнами и высокими фундаментами стояли то выше, то ниже дороги, и были видны то их стены, то чешуйчатые черепичные крыши. Развесистые чинары, густые заросли маслин и яблонь — все сливалось в причудливое царство теней и зелени. Удивительно живописен был вид этого маленького грузинского селения, но у Зубанова было такое ощущение, что все это он видит последний раз.

Жители села, попадавшиеся на пути, останавливались, пораженные невиданным зрелищем. Брезгливость, жалость, сострадание выражались на лицах и в глазах людей, и они молчали. Так бывает, когда хоронят покойника. Лишь кое-кто, не вытерпев, бросал короткие фразы, которых Зубанов не мог понять — он знал по-грузински только два слова: «кацо» и «генацвале».

Ворота заставы были закрыты. Старшина Пятириков что-то громко говорил во дворе. Чей-то голос лениво звал крольчиху Машку.

Зубанов открыл калитку, пропустил в нее прокаженного и солдат, дал знак остановиться. К ним тотчас же направились Пятириков и дежурный Цыбуля. От командирского домика быстро пошла Наташа.

— Не подходить!—сказал Зубанов и предостерегающе протянул руки.

Пятириков, Цыбуля и Наташа остановились. Они молча смотрели на прокаженного.

— Гоберидзе, будете окарауливать! — приказал Зубанов.

Гоберидзе встал лицом к задержанному, махнул рукой. Тот покорно сел на землю, прислонился спиной к забору.

— Остальным отойти, — добавил Зубанов.

Все отошли оглядываясь.

Только крольчиха Машка доверчиво подбежала к прокаженному, обнюхала его вытянутые ноги.

— Да отгоните же ее, Гоберидзе! — крикнул Зубанов.

Гоберидзе пихнул носком сапога крольчиху, и она отбежала.

— Костя, ты прикасался к нему? — спросила Наташа.