— Значит, говоришь, решил перебираться в Ашхабад, — усаживаясь, сказал Иргизов. — Обиделся на Бабаораза и махнул на все рукой? По-моему, ты зря кипятишься. Пройдет время, улягутся волнения — все придет в свою норму.

— Придет-то — придет, да из меня хорошего руководителя не получается. — Чары-ага опустил голову и усмехнулся. — Жизнь стала тонкой, как нитка: немножко сильнее дернешь — порвешь. А моими руками не нитку, а веревки рвать. Ваня, ты знаешь меня — я человек добрый, но если разгорячусь, то для меня родные люди врагами становятся. А что я смог поделать с собой, когда Куванч-бай открыто начал действовать против Советской власти!

— Что — опять ружья и сабли в ход пошли? — усомнился Иргизов. — Что-то я не слышал о прямых выступлениях.

— Когда выступают они в открытую — это в десять раз лучше! — азартно воскликнул Чары-ага. — Они с саблями — мы тоже беремся за сабли. Они — за винтовки и пистолеты — мы тоже, как говорится, стрелять не хуже их умеем. Но когда эти паразиты садятся в чайхане на тахте и начинают высмеивать Советскую власть — это совсем никуда не годится. Что мне оставалось делать? Тоже сесть с ними и высмеивать старые байские порядки? Мы друг друга высмеиваем, а саранча ползет — так, что ли? Нет, Ваня. Я поехал, поднял всех и погнал на саранчу. Потом Куванч-бай написал письмо в окружком, мол, Чары Пальванов воюет против аллаха, не считается с мусульманскими обычаями. Ай, что тут говорить! Ты же сам знаешь: они чуть их заденешь, сразу кричат — караул, аллаха обижают!

Слушая своего старого друга, Иргизов хорошо понимал его, во многом соглашался с ним, но больно было за случившееся. Пригласили на бюро — влепили «строгача», сняли с должности. Да и один ли Пальванов страдает за «партизаншину»?

— Чары, не обессудь меня, — сказал Иргизов, — но старые методы руководства, действительно, сегодня себя изжили и никуда не годятся. Открытая война, считай, кончилась.

— Кончилась?! — не соглашаясь, крикнул и встал из-за стола Чары-ага. — Ничего не кончилась — только начинается!

— Кончилась, — спокойно возразил Иргизов. — Сейчас такое время, что надо бороться только вниманием и заботой.

— А разве я тебе говорю не об этом! — Чары-ага выплеснул из пиалы остывший чай и налил новый. — Жизнь — нитка, а я неуклюжий верблюд: потянул и порвал. Такой я. Мне хоть десять «строгачей» давай, но все равно я Куванч-бая по голове не поглажу: рука у меня не для этого. Вообще, я не хочу больше говорить о Куванч-бае. Ваня, помоги мне поступить на текстильную фабрику. Ты же знаешь — моя давняя мечта сделать дочерей и жену ткачихами. Еще в двадцать пятом, когда туркменские девушки в Реутово собирались, я жалел: «Эх, почему мои девчонки маленькие!» А сейчас обе подросли. Мечтают о ткацких станках.

— Ну, что ж, если ты всерьез решил, то пойдем на фабрику, — сказал Иргизов. — Директора я немного знаю. Бывший кавалерист, политработник. Поймет нас, так я думаю.

Выйдя из Дома дехканина, они устремились по пыльной немощеной дороге в сторону аула Кеши, затем свернули на Чарджуйскую. Отсюда, с перекрестка, открылся вид на только что выросшую на окраине города фабрику. Громадный корпус стального цвета, с огромными окнами и высокой башней с часами возвышался над низкими домиками персидских кварталов, над садами и посевами джугары.

Строительство текстилки уже было завершено. В цехах велись отделочные работы. Во дворе достраивались складские помещения и навесы для хлопковых кип. Пока еще не завезли прядильные и ткацкие станки: их ждали со дня на день. Предполагалось осенью станки поставить в цехах, а к новому 1930 году пустить фабрику в производство.

Директора друзья отыскали в строящемся жилом текстильном городке, отделенном от фабрики только что разбитым сквером. Городок текстильщиков был уже обнесен кирпичным забором. Вдоль широкой центральной аллеи стояли новые, под жестью, бараки. С крыш и веранд разносился стук молотков и скрежет пил. Вдоль аллеи молодежь поливала молоденькие тополя. Директор работал вместе с комсомольцами. В белой рубашке, с засученными рукавами, он окапывал саженцы. Увидев Иргизова, положил лопату, отряхнул руки:

— Здравствуйте, Иван Алексеевич. Чем могу служить?

— Да есть разговор. Вот, познакомься: мой друг Чары-ага Пальванов. Не только друг, но и бывший вояка. В двадцать первом он командовал туркменским отрядом. Ты-то, как мне помнится, в ту пору по Восточной Бухаре путешествовал?

— Наш полк стоял в Вахшской долине, под Курган-Тюбе, — сказал директор. — Но, как говорится, отслужился, — теперь иная служба. Посмотрите, какой дворец труда отгрохали! Это же не фабрика, а дворец, ей-богу! А клуб какой! Видели клуб? Я уже не говорю о нашем жилом городке. Скоро приедут ученики из Реутово, Егорьевска, из Твери — поселятся в этих теремах.

— Хватит рабочей силы, чтобы фабрику пустить? — спросил Иргизов.

— Хватит. По аулам наши товарищи ездят, вербуют туркменочек на производство.

— Охотно едут?

— Да всякое бывает, но желающие есть.

— Вот, рекомендую тебе, Демьянов, Чары-агу, с семьей. У него жена и две дочери.

— Да ну?! — оживился директор. — Это интересно. А сколько лет дочерям?

Чары-ага нахохлился, разгладил бороду.

— Большие уже. Одной пятнадцать, второй семнадцать.