Чары-аге поаплодировали и посмеялись над ним вдоволь. А что касается дочерей — досталось ему от них за его нескромность. Младшая, Гульчехра, сердито заявила:

— Если еще раз такое скажешь — перестану уважать тебя!

Гульчехра ушла от отца обиженной. Но через два дня именно Гульчехра забежала к отцу и сообщила:

— Отец, балтийские моряки, наши подшефные в Ашхабад приехали. Женщины наши не знают, куда им деваться. План опять не выполнили.

— Раньше надо было стыдиться, — мудро заметил Чары-ага. — Десять лет шефствуем над подводниками. За это время можно было научиться работать, как надо. Где сейчас балтийцы?

— Говорят, они в Багир, в колхоз Ленина поехали, а оттуда навестят нас, — выпалила Гульчехра. — Ты помоги Прониной собрать народ, а то все отстающие уже прячутся.

— Чепуха, дочка, никто не спрячется. Разве можно от славных защитников города Ленинграда, выдержавших блокаду, прятаться. Гордиться надо, что подводники не забыли о нас — приехали!

— Папа, но они же договор будут проверять. Мы же брали высокие обязательства!

— Ладно, пошли в фабком.

В кабинете председателя фабкома собралось несколько активисток. Охают, ахают — не знают, чем встречать дорогих гостей. Замдиректора фабрики, Пронина, тоже здесь.

— Чары-ага, это я за тобой Гульчехру посылала. Ты уж помоги нам собрать народ. Из горкома позвонили — в три часа приедут ленинградцы.

Чары-ага взялся за дело. Засуетились грузчики, заспешили — пошли по дворам, поднимая на ноги всех, кто работал в ночную смену и теперь отдыхал.

К трем часам дня фабричный клуб стал заполняться текстильщиками — в основном женщинами. В фойе — пестро от цветастых платков. Появились оркестранты — молодые, безусые фезеошники — музыканты старшего поколения все на фронте. Нестройно, но в общем-то сносно, запели трубы старинный вальс «На сопках Маньчжурии». Секретарша из фабкома накрыла стол президиума красной скатеркой, поставила графин с водой и стакан. Пришла Пронина… Где-то около четырех подкатил к клубу синий автобус с гостями и сопровождающими их ашхабадцами. Вышли из него трое — в черной, морской форме, с нашивками на рукавах, на фуражках — золотые крабы. Женщины взяли моряков под руки и — на сцену. Представитель горкома партии посоветовался о чем-то с Прониной, и: вот — готов президиум собрания. Чары-агу Пальванова как ветерана тоже избрали в президиум. Он поднялся на сцену и сел рядом с моряками за стол. Пронина открыла собрание: дала слово моряку-подводнику Смирнову. Тот вышел на трибуну, пригладил ершик волос на голове, подождал, пока прекратятся аплодисменты, сказал по-свойски:

— Хорошо встречаете, ничего не скажешь. Но скажу вам откровенно. Наши ребята просили, как говорят у нас, «продраить» ваш коллектив. Что же это такое получается? Не выполнять в такое время план, это знаете что? Это все равно, что нам, подводникам, не справляться с боевым заданием… Ну-да, ладно, не будем обижаться друг на друга, а лучше давайте познакомимся… Наши показатели, стало быть, таковы. За время войны мы, подводники, потопили на Балтике семьдесят немецких кораблей. На дно пошли сотни тысяч тонн смертоносного груза и тысячи фашистских солдат и офицеров. — Смирнов посмотрел в бумажку и продолжал. — А теперь, когда мы прорвали блокаду и соединились со всей страной — плохо придется фашистам.

Смирнов принялся рассказывать о своей подводной лодке, о подвигах экипажа. Речь свою закончил призывом — работать только с перевыполнением плана. Тотчас поднялась на трибуну Гульчехра. На ходу сняла платок с головы, приосанилась.

— Товарищи, фабрика это тоже участок фронта, а мы — бойцы на нем…

«Кто-то, наверное, научил ее — сама бы таких слов не нашла, — подумал о дочери Чары-ага. — Пронина, наверное…» Отвалившись на спинку стула, словно экзаменатор, он уставился на дочь и не сводил с нее глаз, пока она не сошла с трибуны. Тут он скептически хмыкнул и вновь облокотился на стол. Не понравилось Чары-аге, что Гульчехра сказала очень мало и не упомянула о том, о чем, по его соображениям, надо было в первую очередь сказать.

Другие выступающие, как и Гульчехра, заверили моряков: «текстилка» теперь будет трудиться только с перевыполнением плана. Тут же, на собрании, приняли обязательство: «Передайте тем, кто дерется сейчас в Ленинграде и Кронштадте, что февральский план будет, перевыполнен».

Собрание закончилось под звуки фабричного оркестра. Выходящих из клуба моряков провожали песней «Священная война». Провожали до центральной улицы. Там они сели в автобус и уехали.

Чары-ага вновь увидел уже в толпе женщин Гульчехру и поморщился. Подозвав ее и узнав, что она идет домой, сказал:

— Вместе пойдем — два слова хочу тебе сказать.

— Я слушаю, отец. Тебе понравилось, как я выступила?

— Не очень-то, — буркнул он под нос. — Об этом и хотел сказать тебе. То, что фабрика — тоже фронт, это хорошо. А почему ты не сказала ни слова о том, как мы помогали фронту? Разве мы мало отправили теплой одежды бойцам? А о самолете нашем почему забыла сказать? Вах, люди добрые, пощадите мою дочь за забывчивость!

— Папа, но это же естественно — посылать на фронт теплые вещи и строить для фронта танки и самолеты. А вот план не выполнять в военное время — это неестественно. Разве не так?

— Так-то оно так, да надо было сказать и о самолете. И о брате своем Сердаре могла бы вспомнить. Летчик, все-таки. Если вручат ему наш самолет…

— Ах, отец, зачем заранее загадывать? — отозвалась с обидой Гульчехра. — Еще неизвестно — вручат ли? Уже скоро месяц, как отнес ты письмо, а ответа нет. Да и стоило ли писать — отвлекать от дела горком? Можно подумать, ему больше делать нечего, как заниматься твоими просьбами.

— Цветок мой, ты о чем говоришь?! — вспылил Чары-ага. — Ты почему так со мной разговариваешь?