Затем дело приняло «неожиданный оборот», когда в качестве свидетеля вызвали мать пострадавшего. Она заявила, что между ее невесткой и мужем существовала длительная связь. Как обвиняемая, так и Лео Паттерсон «возмущенно отвергли» это обвинение, назвав его «голословным». Тем не менее оно прозвучало, и вероятность того, что Эми Паттерсон вступила в связь со свекром, пока ее муж сражался за свободу своей родины, настроила присяжных против нее. У меня сложилось впечатление, что до этого они относились к ней довольно сочувственно.

Суд закончился на Пасху тысяча девятьсот пятьдесят первого года. Двадцать лет спустя, почти день в день, я сидела на полу в доме своего дяди и читала об этом. Эми Паттерсон приговорили к пожизненному заключению. Мать пострадавшего заявила, что ее невестка еще легко отделалась. «Она заслуживает смертной казни», — со слезами на глазах сказала Элизабет Паттерсон корреспонденту «Дейли экспресс».

В тысяча девятьсот шестьдесят первом году «Ивнинг стандарт» поместила фотографию сорокалетней Эми Паттерсон. На снимке была изображена невзрачная, безликая женщина, одетая в серое тюремное платье, напоминающее фартук с бретелями крест-накрест, к которому пришили рукава.

Я сложила все назад в папку и вернула ее на место под лестницей. По какой-то непонятной причине я читала эти вырезки, только когда Чарльза и Марион не было дома.

В кухне я нашла приклеенную к холодильнику записку от Марион. Она просила, чтобы я включила духовку без четверти пять. «В холодильнике баранье рагу». На моих часах было уже четверть шестого. Марион расстроится. Она любит, чтобы все делалось вовремя. Чтобы не огорчать ее, я решила не говорить, что читала о матери, а вместо этого соврать, будто поздно пришла домой. Марион так легко расстроить.

Я накрыла на стол и вскипятила воду для чая. Затем поднялась наверх и сменила бутылочно-зеленый свитер и бежевую юбку, в которых ходила в школу, на новые брюки клеш и кремового цвета блузку.

Брюки непривычно болтались вокруг ног, но когда я изучила свое отражение в зеркале, то убедилась, что смотрятся они хорошо. Мне всегда шли брюки. Я была высокой и очень худощавой. Я унаследовала абсолютно прямые и очень густые волосы отца, а также его карие глаза. Но мое лицо было круглее, а черты совершенно другими, по крайней мере, так мне казалось. Большинство моих знакомых находили мою внешность «интересной». Никто никогда не называл меня «хорошенькой», «прелестной» или «красивой». И я не знала, следует мне огорчаться или радоваться по этому поводу.

Я собиралась пойти в кино со своей подругой Триш. Мы решили посмотреть «Волшебного христианина» с Питером Селлерсом в главной роли. Этот фильм заинтересовал нас только потому, что в нем играл Ринго Старр. Мы по-прежнему были без ума от «Битлз».

Я поставила пластинку Саймона и Гарфункеля (не было никакого желания слушать рок-н-ролл) и легла на кровать. Лежала на спине, закинув руки за голову, и слушала «Мост через бурные воды». Скоро Триш навсегда уедет из Ливерпуля. Иан, ее жених, должен вернуться из Кувейта. Он будет работать в Лондоне. Через месяц они поженятся, и Триш переедет к нему в Лондон. Мне придется искать новую подругу, что не так-то просто в двадцать пять лет. Да и вообще я плохо себе представляла, как «ищут» друзей. Все мои прежние друзья появлялись естественным образом. Например, с Триш мы познакомились, когда нам было по восемнадцать лет и мы вместе сдавали на права. Сдав экзамен, мы отправились в паб, чтобы отпраздновать это событие. Теперь у Триш будет муж, а со временем, как и у других моих подруг, дети. Что касается меня, я не собиралась выходить замуж. Чего стоил хотя бы брак моих родителей! Но в самом ли деле мне хотелось провести всю жизнь в одиночестве и остаться бездетной? В этом я тоже не была уверена.

Комнату внезапно залил солнечный свет, развеяв мрачное настроение, в которое я чуть было не погрузилась. (Мрачные мысли одолевали меня всегда, когда я начинала думать о будущем.) Дождь прекратился. Я встала с кровати и подошла к окну. Мокрые листья и пропитанная влагой трава сверкали на солнце так ярко, что на них больно было смотреть. Я почувствовала, что настроение улучшается. Скоро придет весна, настоящая весна, а не просто дата в календаре, согласно которой она уже наступила, даже если весной еще и не пахнет. Я открыла окно и готова была поклясться, что уловила аромат цветов, которым еще предстояло вырасти, и цветущих деревьев, на которых пока не было даже бутонов.

Входная дверь открылась, и раздался голос Чарльза:

— Ты уже дома, малышка?

— Да.

Я сбежала вниз и поцеловала его. Мой дядя выглядел уставшим, впрочем, как обычно. Он был довольно привлекательным мужчиной средних лет. Очень скоро его волосы будут совсем седыми, а складки на щеках становятся все глубже и глубже. Я поцеловала его еще раз. Я любила своего дядю так сильно, как если бы он был моим отцом.

После того как моя мать исчезла, наступил очень тяжелый период. Миссис Паттерсон, моя бабушка по отцовской линии, настаивала на том, что имеет право воспитывать ребенка своего сына. «Я потеряла сына, а теперь теряю и свою единственную внучку!» — кричала она. Я сидела на ступеньках в этом самом доме и слушала, зная, из-за чего ссорятся взрослые. Я очень боялась, что меня отправят жить к этой красивой женщине со злыми глазами и тяжелым характером, которую, по словам Кэти Бернс, моя мать ненавидела. «И у нее были на то основания, Маргарита…» Я полагала, что мисс Бернс подразумевает заявление бабушки Паттерсон на суде.

Чарльз дипломатично сказал, что миссис Паттерсон вольна навещать внучку, когда пожелает, но дело в том, что мать Маргариты поручила воспитание дочери ему и его жене, и у них есть удостоверяющий это юридический документ. Миссис Паттерсон пригрозила ему судом, на что Чарльз заявил, что ее «претензии совершенно беспочвенны». В мои пять лет эта фраза показалась мне абсолютно невразумительной.

Тогда я называла свою мать «мамочкой». «Мамочка, можно мне водички?» «Мамочка, я хочу нарисовать картинку».