Маршели приходила ко мне каждый день, но я не очень хотел ее видеть. Не знаю почему, но ее присутствие вызывало у меня беспокойство. Я думаю, моя холодность ее обидела, и она перестала проявлять заботу обо мне. Несколько раз заходила тетка, но она не очень мне сочувствовала. Наверное, она тогда уже знала, что умирает. Я встретился со смертью, но должен был полностью выздороветь. Зачем было тратить на меня эмоции?

Гигс тоже приходил — всего один раз. Я смутно помню, как он сидел у моей кровати, и его глубокие синие глаза были полны участия. Он спросил меня, много ли я помню о случившемся. Но у меня еще все путалось в голове, я мог вспомнить только отдельные картины. Вот отец Артэра карабкается на уступ рядом со мной. Он боится. Вот его тело лежит на камнях под скалой, и море тянет к нему свои белые пенные пальцы. Прошедшие две недели представали передо мной как в тумане. Врачи говорили, это из-за сотрясения. Со временем туман рассеется, и я смогу вспомнить, как все было.

Из времени, проведенного в больнице, лучше всего я помню одно: Артэр ни разу не пришел ко мне. В первые несколько дней я этого не замечал. Но вот я начал выздоравливать, врачи заговорили о том, что отпустят меня домой. И тогда я понял: мой друг не приходил. Я спросил о нем Маршели; она сказала, что мать Артэра в ужасном состоянии. Похороны ее мужа прошли без тела: на кладбище Кробоста принесли пустой гроб, в нем лежали только личные вещи мистера Макиннеса. Говорят, если нет тела, трудно смириться со смертью человека. Поскольку отца моего друга забрало море, я не знал, можно ли с этим вообще смириться. Я начал думать, что Артэр винит во всем меня. Маршели считала, что это не вопрос вины. Просто очень тяжело, когда умирает кто-то родителей. Кому, как не мне, это знать! Конечно, она была права.

Тяжелее всего было между выходом из больницы и отъездом в университет. Наступила череда длинных пустых дней. Начался сентябрь, и о лете почти ничего не напоминало. Я был подавлен из-за всего, что случилось на Скерре, и, конечно, из-за смерти отца Артэра. И я уже не испытывал такого энтузиазма в связи с тем, что буду учиться в Глазго. Оставалось надеяться, что поездка на материк что-то изменит в моем мироощущении, что я смогу начать жизнь с чистого листа.

Я стал избегать Маршели. Мне казалось, она — часть того, что мне нужно оставить позади, и я жалел, что мы решили снимать комнату на двоих. Об Артэре я старался даже не думать. Если он не смог прийти ко мне в больницу, то и я не буду стремиться с ним встретиться.

В те дни, когда не шел дождь, я совершал долгие прогулки вдоль скал на восточном побережье. Я шел на юг, мимо развалин старой деревни и церкви в Биласклейтере. На длинном серебристом пляже в Толастаде я мог часами сидеть среди дюн и смотреть на море. Там не было почти ни души, кроме редких туристов, приезжавших на выходные с материка; компанию мне составляли тысячи птиц, которые кружили над скалами и ловили рыбу в Минче.

Однажды, когда я вернулся с такой прогулки, тетка сказала мне, что с матерью Артэра случился удар. Тетка считала, что ей не выкарабкаться. И тогда я понял: я не могу больше избегать Артэра. Рука у меня была все еще в гипсе, и я не мог ехать на велосипеде, так что пошел пешком. Путь, в конце которого ждет что-то неприятное, всегда кончается быстро. Спуск с холма к дому Артэра занял совсем немного времени. Теперь то, что я до сих пор не сходил к нему, виделось еще более странным.

Машина мистера Макиннеса стояла на подъездной дороге — там, где он оставил ее, уплывая на Скерр. Стояла как напоминание о том, что он не вернулся. Я постучал в заднюю дверь и стоял на ступенях с колотящимся сердцем. Дверь не открывали, казалось, целую вечность. Наконец Артэр вышел на лестницу. Он был ужасно бледен, похудел, под глазами растеклись черные тени. Мой друг равнодушно смотрел на меня.

— Я слышал про твою маму.

— Заходи, — он придержал дверь, и я вошел на кухню. В доме все еще пахло трубочным табаком — еще одно напоминание о погибшем. В раковине громоздились грязные тарелки. В воздухе повис застоявшийся запах еды.

— Твоя мама… Как она?

— Возможно, ей было бы лучше умереть. У нее парализована половина тела, утрачены многие моторные функции. Говорит она плохо, но врачи считают, что речь может улучшиться… Если она выживет. Они сказали, мне придется кормить ее с ложки, когда она вернется домой.

— О боже, Артэр, мне так жаль…

— Врачи говорят, это из-за шока после смерти отца.

Я почувствовал себя еще хуже, если такое вообще было возможно. Но мой друг пожал плечами и кивнул на мой гипс:

— А ты как?

— Голова еще побаливает. Гипс снимут на следующей неделе.

— Как раз вовремя, чтобы уехать в Глазго, — едко заметил Артэр.

— Ты не навестил меня в больнице, — формально я не задал вопроса, но мы оба понимали: я хотел знать почему.

— Я был занят, — раздраженно заявил он. — Мне пришлось заниматься похоронами, решать кучу организационных вопросов… Ты представляешь себе, сколько бюрократии связано со смертью? — Ответа он не ждал. — Конечно нет. Ты был ребенком, когда умерли твои родители. Всеми делами занимался кто-то другой.

Он умудрился меня разозлить.

— Ты винишь меня в смерти отца, да? — выпалил я.

Артэр посмотрел на меня так странно, что я мгновенно смешался.

— Гигс сказал, ты очень мало помнишь о том, что случилось на Скале.

— А что там помнить? — растерянно спросил я. — Я упал. Ну да, я не помню, как упал. Наверняка как-нибудь по-глупому. А твой отец взобрался на уступ и спас мне жизнь. Если это значит, что я виноват в его смерти — я прошу прощения. Я еще никогда ни о чем так не жалел. Твой отец был хорошим человеком. Я помню, там, на уступе, он сказал, что все будет хорошо. Все и правда кончилось хорошо… Но не для него. Я всегда буду благодарен ему, Артэр. Всегда. За то, что он спас мне жизнь… И за то, что дал мне шанс. За все то время и силы, которые он потратил, пока готовил меня к экзаменам. Без него я бы никогда не справился.