Он постучал в дверь, но клацанье ткацкого станка не прекратилось. Фин глубоко вдохнул и стал дожидаться, когда придет пора менять челнок. Тогда он снова постучал, и после небольшой паузы ему разрешили войти.

В сарае валялся самый разнообразный хлам: старый велосипед, газонокосилка, садовые инструменты, рыболовная сеть, электрический кабель… Ткацкий станок стоял в углу. На стенах за ним крепились полки, на них лежали разные принадлежности и мотки разноцветной пряжи, причем так, чтобы ткачу было легко до них дотянуться. Между дверью и станком среди хлама была расчищена дорожка для инвалидной коляски. За ткацким станком сидел Калум, под его руками блестели металлические ручки механизма.

Фин был потрясен: Калум очень сильно располнел. Когда-то стройный, он теперь оплыл и ссутулился. Его подбородок покоился на жировом валике, а рыжие волосы почти все вылезли. То, что осталось, было коротко подстрижено. Бледная до синевы кожа человека, который не бывает на солнце. Даже веснушки, когда-то огненные, теперь потускнели. Калум прищурился, глядя на Фина против света. Его зеленые глаза подозрительно щурились.

— Кто там?

Полицейский отошел от двери, чтобы солнце не светило ему в спину.

— Привет, Калум.

Узнавание появилось в его глазах не сразу. Вместе с ним возникло удивление, и тут же после этого глаза снова стали бесцветными.

— Привет, Фин. Я ждал тебя двадцать лет. Ты не спешил.

Фин знал, что оправдания у него нет.

— Прости.

— За что? Это не твоя вина. Я сам был виноват. Как видишь, у меня нет крыльев.

Полицейский кивнул.

— Как твои дела? — спросил он и сразу понял, что ничего глупее и придумать было нельзя. Слова вырвались у него от безысходности — он просто не знал, что еще сказать.

— А как они могут быть?

— Понятия не имею.

— Конечно. Ведь это все случилось не с тобой. Откуда тебе знать, каково это — не контролировать кишечник и мочевой пузырь? Мне меняют подгузники, как младенцу. Ты себе не представляешь, какие болячки появляются на заднице, когда весь день сидишь на собственном дерьме! А секс?.. — Калум коротко, невесело рассмеялся: — Конечно, я до сих пор девственник! Даже дрочить не могу. И член не смогу найти, даже если захочу! А самое смешное, что все это случилось из-за секса. — Он помолчал, погрузившись в воспоминания. — Она умерла, ты знаешь?

Фин нахмурился:

— Кто?

— Горничная Анна. Разбилась на мотоцикле много лет назад. А я живехонек, правда, разжирел и прикован к креслу. Что-то здесь не так, правда? — Калум отвел взгляд, заправил в челнок новую нить и вернул его в барабан. — Зачем ты приехал, Фин?

— Я полицейский, Калум.

— Я слышал.

— Я расследую смерть Ангела Макритчи.

— Значит, ты зашел не просто повидаться со мной?

— Я приехал на остров расследовать убийство. А к тебе пришел потому, что должен был прийти уже давно.

— Решил успокоить больную совесть?

— Возможно.

Калум откинулся в кресле и посмотрел Фину прямо в глаза:

— А знаешь, что самое смешное? Единственный настоящий друг, который у меня был за все эти годы, это Ангел Макритчи. Вот какие коленца выкидывает жизнь!

— Твоя мать сказала, что он построил сарай для ткацкого станка.

— И не только сарай! Он переделал весь дом так, чтобы везде можно было проехать на кресле. Разбил у дома садик и выложил дорожку, чтобы я мог посидеть там, если захочу, — он пожал плечами. — Я, правда, никогда не хотел. — Калум взялся за ручки по обе стороны от себя. — Он переделал станок так, чтобы я мог работать руками, без ножных педалей. Вот это была идея!

Он начал двигать рычаги взад-вперед, и зубчатые колеса закрутились, а челноки стали летать по переплетению нитей. Калум повысил голос, чтобы шум станка его не заглушал:

— Он был умен. Гораздо умнее, чем мы о нем думали, — он отпустил рычаги, и станок остановился. — Я не так много зарабатываю ткачеством. Конечно, мать получает пенсию, и у нас еще осталось немного от компенсации. Но сводить концы с концами нелегко, Фин. А Ангел следил, чтобы мы ни в чем не нуждались. Он никогда не приходил с пустыми руками: лосось, крольчатина, оленина… И конечно, каждый год он привозил нам полдюжины гуг. И сам их готовил, — Калум взял еще один челнок из деревянного короба, что висел на ручке кресла, и принялся задумчиво играть с ним. — Когда он только начал приходить, я думаю, причиной было его чувство вины. Он ждал, что я буду во всем винить его.

— А ты не стал?

Калум покачал головой:

— А с чего бы? Он же не заставлял меня подниматься на крышу. Он хотел посмеяться надо мной, но я-то сам свалял дурака. Да, Ангел убрал лестницу, но с крыши он меня не сталкивал. Я сглупил и запаниковал. Я сам во всем виноват, — костяшки его пальцев побелели, так сильно он сжал челнок, прежде чем вернуть его на место. — Когда Макритчи понял, что я на него не в обиде, он мог бы решить, что его совесть чиста, и перестать приходить. Но он не перестал. Если бы ты мне сказал тогда, что я стану дружить с Ангелом, я бы решил, что ты рехнулся, — Калум покачал головой, как будто сам себе не верил. — Но мы и правда подружились. Он приходил каждую неделю поработать в саду, мы с ним сидели и часами говорили обо всем на свете.