— Младший сержант Мякишев! — прозвенел он.

— Слава богу, что не Кукишев, — пошутил фееричный Суслик. Чувствовалось, что он был благодушно расположен к этому дивному экземпляру защитника Отечества.

— He-а, не Кукишев, — ответил Мякишев, не переставая демонстрировать свои заячьи зубы.

— А похож, курносый. В смысле, на кукиш.

«Ну, все, — мелькнуло у меня в голове, — столкнулись два могучих интеллекта. Теперь начнется».

Я предвкушал комедь в исполнении Суслика, поэтому максимально серьезным тоном приказал ему:

— Лейтенант Суслов, продолжайте допрос задержанного.

Суслик прошелся перед Мякишевым той же лихой кавалерийской походкой, что и намедни вечером капитан Музыка — перед нами.

— Итак, младший сержант Кукишев… ой, извини, Мякишев, — проговорил он, — не успели, значит, прибыть в дружественную страну, а уже стали мародерствовать.

— Не-а! — Мы с Сусликом уже не реагировали на вопиющие нарушения воинского устава.

— Что значит: «Не-а!»? — строго спросил Суслик.

— Никак нет, не мародерствовать.

— Как не мародерствовать? А баран откуда?! — не унимался мой товарищ.

— Сменял.

— Где сменял?

— Да там. — Мякишев указал рукой за косогор. — Там, за охранением уже целый базар шумит. Все бегают, щебечут: «шурави! шурави! шурави!», и суют тебе под нос, что душа пожелает.

Суслик перевел дыхание и продолжил:

— На что сменял?

— На домкрат, — ответил Мякишев и после некоторой паузы развил свою мысль: — Так и не понял юмора, зачем этому старому дураку в чалме понадобился домкрат? Верблюда своего поднимать, чо ли?

Мы с Сусликом многозначительно переглянулись. Идиот идиотом, а имеет некоторую склонность к поверхностному анализу событий и явлений.

— Значит, младший сержант Мякишев. — Суслик многозначительно ткнул своим перстом указующим в чуждые небеса. — Не успели прибыть в дружественную страну, как тут же стали разворовывать матчасть?

— Не-а! — Боец был в своем репертуаре.

— Как же, — картинно удивился Суслик. — А домкрат-то, поди, казенный?

Увлекшись весьма продуктивной беседой с Мякишевым, лейтенант Суслов не заметил, как сам перешел на среднерусские говоры.

— Не-а! — выпулил из себя традиционное неуставное Мякишев и, не дожидаясь дополнительных расспросов, добавил: — Не казенный.

— А чей же?

— Мой личный, из списанных. С собой привез. На всякий пожарный взял.

— Ты бы еще с собой свою бабушку прихватил, — на этот раз с некоторой злостью в голосе произнес Суслик.

— А зачем вам баран, товарищ младший сержант? — вмешался я в разговор. — Что вы, позвольте спросить, будете с ним делать?

— Как что? — Мякишев впервые перестал улыбаться, видимо, вспомнил о досаждающем его голоде. — Зажарим на костре, товарищ лейтенант. Очень уж кушать хотца.

— А что, разве сухпай вам не выдали?

— Не-а!

«Да, прав бы Небабин, — подумал я, когда говорил о бардаке, сопровождающем ввод войск. — Не позаботились даже о том, как людей накормить».

«Жертвоприношение» афганскому Молоху между тем продолжало трепыхаться на земле, жалобно блеяло и трясло от страха курдюком, который при ходьбе барана должен был доставать до земли.

— Знаешь что, боец Мякишев, — сказал я парню. — Бери-ка ты свой трофей и дуй к своим, да побыстрее, а то они тебя, наверное, заждались и все уже изошли слюной.

Повторять дважды не пришлось. Мякишев перекинул барана за спину и засеменил к баракам при аэропорте, где уже начали разбивать палатки.

— Только имей в виду, Мякишев, что к тому времени, пока вы зажарите этого барана, нас уже выведут из Афганистана.

Ударившись о гребень хребта, «борт № 86 036» раскололся на две части. Обломки кабины соскользнули по пологому склону и зацепились за оказавшуюся у них на пути небольшую скалу. Они и остались лежать там на высоте свыше 4 километров 600 метров над уровнем моря. А фюзеляж с останками десантников рухнул в глубокое труднодоступное ущелье. Потерю «Ил-76» заметили только тогда, когда все военно-транспортные самолеты вернулись к месту базирования в Чимкент. Стали пересчитывать борта, одного недосчитались и только после этого бросились искать. Ой, бардак! Ой, бардак!