— Теперь ваша книга — единственный источник информации. Самый полный отчет об отправлении правосудия в Городе.

Ван Воссен молча покрутил стакан с коньяком. Паскис терпеливо ждал ответа. Испугается ли Ван Воссен такой ответственности или, наоборот, обрадуется своей миссии?

— У меня сложности с составлением книги, — наконец произнес Ван Воссен.

— Что вы имеете в виду?

— Я бы хотел знать, как вы организуете свою работу. По какому принципу? Ясно, что не по временному.

Его слова удивили Паскиса.

— В архиве все систематизировано по…

— В вашем архиве все расставлено как Бог на душу положит.

Паскис почувствовал, как в нем закипает гнев.

— Как Бог на душу положит? У нас используется сложная структурная система хранения. Она очень точно отражает характер преступлений.

Ван Воссен презрительно усмехнулся:

— Разве, мистер Паскис? Вы уверены, что не заталкиваете дела в категории только по каким-то общим признакам? Неужели преступления настолько одинаковы?

Паскис хотел было сказать «да», но что-то его удержало. На этот вопрос не было однозначного ответа. А если он не мог ответить утвердительно, зачем тогда архив и три десятка лет напряженного труда?

— Вы хорошо знали Абрамовича? — спросил Ван Воссен, переводя разговор в другое русло.

— Он был моим наставником.

— Вы были знакомы с ним до болезни?

— Ну, мне трудно сравнивать, но когда я поступил на службу, он уже был несколько не в себе.

— А вы знаете, почему он свихнулся?

Паскис не ответил. Он размышлял над этим два десятка лет и не пришел ни к какому определенному выводу.

— Он сошел с ума, потому что искал принцип. Принцип, или теорию, или систему, которые могли бы охватить все преступления, проходившие через его руки. Он пытался найти модель — и не смог, надорвался, потому что такой модели не существует. Он искал Бога в человеческих деяниях, а обнаружил лишь разрозненные поступки тысяч людей. Никакой системы, никаких моделей, никакого смысла. Вот поэтому мне так трудно логически выстроить то, что я написал.

Подписание контракта должно было происходить в бывшем манеже, перестроенном в огромный бальный зал. Прислонившись к устроенному по этому случаю бару, Рыжий Генри наблюдал за приготовлениями к торжеству. На стенах развесили огромные американские и польские флаги. Столы декорировали в бело-красных и бело-красно-синих тонах. Между столами сновали официанты, расставляя бокалы и приборы, на кухню возили тележки с продуктами. Генри мрачно наблюдал за приготовлениями, с удовольствием отмечая нервозность и даже страх служащих.

На сцене в конце зала расположился джаз-оркестр: музыканты настраивали инструменты и исполняли отрывки из смутно знакомых произведений. Звуки музыки сливались со звоном посуды, хлопаньем дверей и болтовней на дюжине языков. Мэр допивал свою пинту пива. Он постепенно пьянел, чувствуя, как его охватывает приятная агрессивность.

Хлопнула дверь служебного входа, и с той стороны послышались шаги. Обернувшись, Генри увидел Педжу, нерешительно семенящего к нему. По глазам своего помощника мэр понял, что тот пришел не с лучшими новостями, и поскреб голову свободной рукой.

— Ну, давай выкладывай, — проворчал он вместо приветствия.

Педжа отвел глаза в сторону.

— Да, сэр. Поляки… ну, в общем, они не придут.

Генри уставился куда-то вдаль, стараясь сохранить самообладание.

— Поляки не придут? — переспросил он, отчетливо выговаривая каждое слово.

— Мне кажется, они выходят из дела. Не хотят подписывать контракт.

Генри какое-то время переваривал эту новость, потом допил пиво и швырнул стакан на пол с такой силой, что тот разлетелся на мельчайшие осколки. Педжа вздрогнул, но быстро справился с собой.

— Тебе кажется, или так и есть на самом деле?

— На самом деле, сэр. Мне сам Ринус об этом сказал.

— И по какой причине, по-твоему, они передумали в самый последний момент?

— Я узнавал. Полицейские, которые дежурят у отеля, сказали, что туда приходила одна активистка с фабрики Берналя. Возможно, она встречалась с Ринусом.

— «Возможно, она встречалась с Ринусом», — передразнил его мэр. — Это Карла Хольстром?

— Похоже, да.