— Маман, но ведь вы не можете игнорировать и мои чувства…

— Его чувства, ха!.. А мои тебя не интересуют? Ты полагаешь, что со мной уже можно и не считаться? Напрасно! Я еще завещания не писала, и банки пока что мою подпись уважают больше, чем твою, советую тебе об этом не забывать.

— Вы угрожаете, — маман…

— Я не остановлюсь и перед тем, чтобы осуществить свои угрозы, — только доведи меня до этого… Если уж не уважаешь меня, то уважай хоть то, что мне принадлежит.

— Поверьте, маман, я сам хочу, как лучше… То, что дорого вам, для меня также не безразлично: и слава Фальцфейнов и их драгоценное наследство…

— То-то ты так заботишься о нем… Все готов положить своей вертихвостке к ногам.

— Но как же мне быть, маман? Вы не представляете себе, что для меня значит Аннет! Я не смогу без нее!

— Мы выдадим ее замуж за негра.

— Маман! Как вы жестоки сегодня!..

— Я просто опытней тебя, дорогой Вольдемар.

— Аннет… за негра…

— А чем не пара? Да и свадьба в конце концов может быть… фиктивной.

Вольдемар удивленно уставился на мать:

— Фиктивной? Я вас… не совсем понимаю, маман…

— Иди подумай… Что касается меня, то я убеждена, что это самый верный и самый дешевый способ завладеть ею.

…О совете матери устроить фиктивную свадьбу вскоре стало известно и приятелям Вольдемара. В компании это вызвало живой интерес, пришлось всем по вкусу.

— Мудро! Остроумно! — выкрикивал щедрый на лесть Родзянко.

— Яшке даст отступного, ей назначит королевское приданое, — говорил татарин, — и она сама к нему в первую же ночь прибежит…

— Наблюдение надо за ними установить, — советовал офицер. — Потому что между ними в самом деле роман наклевывается: могут далеко зайти.

Один лишь Артур, не отступая от своего пари, упрямо твердил и сейчас, что негр побоится взять в жены белую девушку.

— Но представьте себе, что их свадьба, задуманная как фиктивная, вдруг оказалась бы… совсем не фиктивной, а настоящей!..

— Ха-ха!.. Вот был бы сюрпризец!

— Для всех нас это было бы пощечиной! Такой пощечиной, господа, которая прозвенела бы на всю Таврию!..

На следующий день по имению пошла гулять новость, распущенная господской челядью: не женится паныч на горничной Ганне. Будто был у него с матерью бурный разговор, во время которого Софья Карловна пригрозила сынку тем, что еще при жизни спустит свои имения монастырям на колокола, если он не выполнит ее волю… Итак, не молодой Фальцфейн, а Яшка-повар станет теперь мужем Ганны… Дают якобы господа молодым богатейшее приданое и все расходы по свадьбе берут на себя. За что бы такая награда? Пусть бы уже за Яшкину долгую службу, а то и за Ганнину — короткую!.. Забаламутилось в завистях асканийское горячее болото, пошло валить на Ганну всякие враки…

Известие об измене паныча первой принесла Ганне Любаша. Влетела запыхавшаяся, возбужденная:

— Отрекся! Добилась старуха своего!

Ганна стояла у зеркала, расчесывая свои пышные волосы. Она вздрогнула, точно под плетью, но не обернулась.

— Чуяло мое сердце… — тяжело прошелестело в гнетущей тишине.

От двери Любаше было видно, как побледнела Ганна, глядя из зеркала, словно из воды.

Свадьбу готовили щедрую, шикарную. Сам паныч распорядился привезти из Херсона духовой оркестр и опытных кулинаров. Резали баранов. Сердюки, которые поначалу, услыхав об отречении Вольдемара от Ганны, заметно упали духом, сейчас снова приободрились. Пусть не их выдают замуж, пусть не им пойдет приданое, стоящее хутора, но и их паныч не обходит своей лаской, держит все время поблизости, чтоб, как только гикнет, услыхали…

В воскресенье асканийская церковка трещала от множества народу. Даньку в этот день кадило разводить, к сожалению, не довелось, вместо него взяли другого хориста, но и тот не жалел поповского ладана для Ганниного венчания: все хористы были на стороне Ганны и ее симпатичного Яшки-негра и откровенно радовались, что паныч в конце концов остался в дураках. Не для панычей, а наперекор всем панычам пел в этот день Данько, стоя с ребятами на хорах, отпевая Ганнино девичество, поздравляя молодых со счастьем, что уже грядет… Небесно звучали с хоров чистые ребячьи голоса. Плакали тетки. Заслушались чарующим пением угрюмые святые из киотов. От всей души заливался Данько, вытягивал на самых высоких нотах, — жилы набухали на шее и хрящиком выпирал под кожей подвижный кадык, словно неутомимая певунья-птица засела у парня в горле…

В голубых тучах мягкого, душистого дыма плыли молодые. С какой счастливой нежностью поддерживал Яшка под руку свою невесту, ведя ее под венец. Вел, словно самое хрупкое создание, сотканное из хрусталя и морской кружевной пены. Шел рядом с ней, как орел, и, не в силах скрыть свою неизмеримую радость, все время улыбался молодой, улыбался попу, людям, потевшим в церкви, юным певцам, соловьями заливавшимся на хорах… Ганна в венчальной фате была ослепительна, как никогда; казалось, от нее сквозь голубые фимиамные облака на всю церковь расходится легкое, струящееся сияние Она и здесь, под венцом, владела собой, обряд выполняла с плавным и величавым спокойствием, и на белом лице ее было выражение светлой девичьей задумчивости и уравновешенного торжественного счастья.