— Не слишком-то это тебе помогло, — сказал он.

Она пожала плечами:

— Откуда же мне было знать, что моим хозяином станет сам Йорманрих.

— И что придется пробовать его еду.

Она горько рассмеялась.

— Он хорошо питался — по крайней мере, я не умерла с голоду.

Финн перевел взгляд на Кейро. Тот некоторое время смотрел на девушку, потом отвернулся и лег, набросив на себя одеяло.

— Она останется с нами только до утра.

— Решать не тебе, — негромко, но твердо сказала она. — Теперь я служу Звездовидцу.

Кейро, повернувшись, уставился на нее во все глаза.

— Мне? — переспросил изумленный Финн.

— Ты сделал то, чего не сделал бы никто другой — вытащил меня из той дыры. Даже если теперь ты бросишь меня, я побегу следом как собачонка. — Она шагнула к нему. — Я хочу обрести Свободу. Хочу выбраться во Внешний Мир, если он и правда существует. Среди рабов говорили, что во сне ты видишь звезды и Сапфик разговаривает с тобой. Что Узилище само укажет тебе путь, потому что ты — его сын.

Финн в смятении посмотрел на нее, потом на качающего головой Гильдаса.

— Решай сам, — буркнул старик.

Не зная, что делать, Финн спросил:

— Как тебя зовут?

— Аттия.

— Ну, в общем, Аттия… Я не хочу, чтобы мне кто-то служил. Но… ты можешь просто пойти с нами.

— У нее нет никакой провизии, получается, кормить ее придется нам, — бросил Кейро.

— У тебя тоже ничего нет. — Финн ткнул его набитый одеждой мешок. — Да и у меня уже тоже.

— Значит, будешь делиться с ней своей долей.

Гильдас привалился к стволу металлического дерева.

— Спите, — сказал он. — Обсудим все, когда зажгутся огни. Только будем дежурить по очереди. Первой можешь быть ты.

Девушка кивнула и, пока Финн неловко заворачивался в одеяла, скользнула в темноту и пропала. Кейро по-кошачьи, во весь рот зевнул.

— Наверняка перережет нам глотки во сне, — пробормотал он.

— Я ведь сказала: спокойной ночи, Элис, — произнесла Клаудия, смотрясь в зеркало на туалетном столике, но нянюшка все причитала над разбросанной по полу одеждой.

— Да что же это, Клаудия, шелк весь в грязи…

— Бросишь в стиральную машину. Я знаю, у тебя есть.

Элис сердито взглянула на нее. Обе отлично знали, что бесконечно скрести, выбивать и крахмалить одежду вручную, по старинке, было слишком утомительно. Слуги повсеместно — Клаудия подозревала, что даже при дворе, — давно уже не придерживались Протокола в подобных вещах, хотя и умело скрывали это.

Как только за нянюшкой захлопнулась дверь, Клаудия, подбежав к ней, повернула в замке огромный кованый ключ и включила защиту от наблюдения. Потом прислонилась к двери спиной и задумалась.

Джаред к ужину не вышел. Вообще-то, это ничего не значило — возможно, продолжал разыгрывать больного, к тому же он не выносил тупости ее жениха. А вдруг приступ в лабиринте все же не был игрой? Может, связаться с наставником? Но он предупреждал, что миником следует использовать только в крайних случаях, особенно когда Смотритель дома.

Завязав пояс ночного халата, Клаудия прыгнула на кровать и, вытянув руку, пошарила сверху по балдахину. Нет, здесь нет.

В доме царила тишина. Каспар непрерывно пил и болтал в продолжение всех четырнадцати перемен блюд, подававшихся за ужином, — рыба и рябчики, каплуны и лебеди, угри и засахаренные фрукты. Он громогласно хвастался участием в турнирах, новой лошадью, замком, который строился для него на побережье, и суммами, спущенными в карты и кости. По-видимому, последней его страстью была кабанья охота — то есть он стоял в стороне и ждал, пока слуги подтащат к нему раненого зверя, чтобы он мог добить его копьем. Он в красках описывал заколотых им кабанов, клыкастые головы которых украшали теперь коридоры дворца. При этом все подливал и подливал себе вина, так что речь его становилась все более бессвязной.

Клаудия слушала его с застывшей на губах улыбкой, время от времени подзадоривая какой-нибудь колкостью, которые Каспар едва ли понимал. Отец, сидевший напротив, весь вечер не сводил с нее глаз. Зажав меж пальцами ножку бокала, он крутил его по белому полотну скатерти. Клаудия, роясь в ящиках туалетного столика, вспомнила его холодный взгляд. Смотритель словно оценивал — как дочь держится в присутствии глупца, за которого ее выдают замуж.

Так, в ящиках тоже нет. Внезапно ее охватило отчаяние. Подойдя к окну и отодвинув защелку, она позволила ветру распахнуть его настежь, а сама безвольно съежилась на разложенных по подоконнику подушках. Если бы отец любил ее, как мог бы он пойти на это? Разве он не понимает, что делает ее несчастной на всю жизнь?

В теплом вечернем воздухе разносился сладкий запах левкоев и жимолости, а от рва долетал аромат оплетавших его края мускусных роз. Далеко за полями послышался звон колокола в Хорнсли, отбивающего полночь. Влетевшая в окно ночная бабочка беспечно порхала над пламенем свечи, и Клаудия смотрела, как на потолке то исчезает, то вырастает вновь огромная тень.

Показалось ей, или застывшая улыбка резче прочертилась на лице отца? Мог ли глупый, случайно вырвавшийся вопрос о матери еще больше осложнить положение дел?