Глава 3.

Месть осенней травы

Знать бы, где упасть, заранее подостлала бы американский водный матрац с электронным регулятором подогрева.

А так, испытателем жизни – вне строп, вне подвесок, вне лонж...[11]

Как это случилось?

Взбрело же мне как-то осенью – уже столько лет прошло после нашего разрыва – поехать за город.

На одну из тех горок, где когда-то при ней, с ней, о ней... Короче, где едва не сломала себе хребет...

Ломать хребет, как и всё, что делаешь – или делают с тобой, – надо вовремя.

Тогда надо было это делать, тогда.

Ломать, пока ломалось.

А сейчас ноябрь.

Курю.

Курю на нашей горе.

Никого.

Гора-с-перебитым-хребтом.

Гляжу на залив.

Возле него, в дюнах, трава чуть седая. Иссохшие ее травинки выглядят как многократно крашенные, измочаленные перекисью, вообще вконец испорченные волосы. Всё равно седые: иней не тает.

Это вдали.

А на нашей горе чуть теплей. Инея нет. Тепло. Сухо.

Моя рука гладит пядь травы.

Эта маленькая, бугорком, пядь удобно и ласково умещается в мою пясть.

Глажу привычно.

Замечаю не сразу.

Чуть-чуть выпуклый треугольник. Поросший густыми русыми волосами.

Рука безоговорочно узнаёт его.

Моя ладонь, единым лишь осязанием, узнаёт его запах и цвет.

Когда до меня доходит смысл происходящего, уже поздно: моя рука нежно-нежно раздвигает травяной мех...

И плоть моих пальцев ужасается могильному хладу мертвой земли.

Мои пальцы, только что ласкавшие русый бугорок, раздирает судорога.

Катаюсь, рыча, по Горе-с-перебитым-хребтом.

Под ногтями – кровь вперемешку с землей.

Знать бы, где упасть.

Впрочем, какая разница.

вещь в себе! волчица! женщина-вещь!

Вой переходит в иероглиф

он начертан на шелке, но он зловещ,

как зародыш – и так же уродлив;

он терзает глаз, как пьяная мать,

он поет, как «Ласковый май»...

дитя не знает глагола «ебать»,

но знает уже – «дай»

рука, потолок пробивая в рай,

в балку вбивает крюк...

душа, отлетая, бьет через край –

и птицы летят на юг

Выпиваю бутылку шабли... Смотрю на Финский залив. С горы, в этом месте, он очень красив. Красивей, чем где бы то ни было. Потом, уже медленней, приканчиваю вторую бутылку. Ну-ну. С улыбкой слёзы я мешаю, как апрель. Улыбка, кстати, уже превалирует. Наступает черед дурацкого смеха... Черт знает что! Нет, это просто черт знает что!..

горизонт без предела

очень страшно смотреть

я так быстро летела

что впору сгореть

и какое мне дело

где обух, где плеть

на любовь не подсела

подсела на смерть

...Вот как возьмешься делать ревизию своим, по выражению галлов, sexuels partenaires... О, Езус! Оснастка (назовем это так) использованных мной – и использовавших меня – моих гендерных антиподов – одноразовых, двух-трехразовых, многоразовых «яней» – эта оснастка, суммируясь, образует длинный-длинный-предлинный, необозримый шампур... Шампур-кошмар... Такой, как от Глазго до Мельбурна...

Им, этим шампуром, регулярно протыкалось розовое мое тело... На него нанизывалась нежная, ранимая моя плоть – тупо подчиняясь не понятной мне, не ведомой мне воле. Слепо и ревностно, словно желая выслужиться, плоть выполняла беззвучные команды – жадно и зло, жадно и зло, жадно и зло, жадно и зло. (А также: сонно, азартно, равнодушно, яро, с полным пофигизмом, привычно, через пень-колоду, машинально, рассеянно, со страху, на спор, спьяну. Ну и так далее.)

Тело. Давно разведённое с моим Я, – тело-зомби.