Меж ними – сотни тысяч километров.

Или сотни тысяч световых лет.

Это не меняет сути.

Но мы, пользуясь случаем, продолжаем пытаться! Мы пытаемся просунуть наружу хоть кончик мизинца.

Дать посильный о себе знак.

А получается так, что каждая из нас просовывает даже руку! И ты, и я – мы умудряемся просунуть аж целую руку! Более того: вовсю растопырив пальцы, мы машем друг другу кистью.

Запертые внутри цилиндров.

Со стороны (да: я вижу это одновременно и со стороны) – вот такая картинка: два высоких металлических цилиндра напротив друг друга. Словно бы герметичных.

Из каждого цилиндра торчит, делая отчаянные знаки, верхняя человеческая конечность. Телесного, очень телесного цвета.

Нечто в духе Макса Эрнста.

Одно тело – это ты.

Другое – это я.

P. S. А через пару ночей мне приснились такие строчки:

Моей последней весною

пришли две строки в конверте:

“Когда ты была со мною,

я не боялась смерти”.

Ответ мой: “Какая нелепость!

Теперь ли бояться тризны!

Когда я была с тобою,

я не боялась жизни”.

P. P. S.

КТО КАК СПИТ В ЭТОЙ ЖИЗНИ

Жирафы спят на коленях, завернув шею вокруг ног.

Львы спят на спине, сложив на груди передние лапы.

Крысы спят на боку, закручивая хвост к голове.

Так же спят и лисы.

Летучие мыши спят, подвесившись вниз головой.

Коровы спят стоя, с открытыми глазами.

У дельфинов полушария мозга спят по очереди.

То же самое происходит у китов.

Мигрирующие пернатые спят на лету.

Птица в середине стаи чуть-чуть шевелит крыльями.

Ее несет воздушный поток.

Он создается всей стаей.

Потом ее место занимает другая птица.

Водоплавающие птицы могут спать на воде.

А попугаи спят сходно с летучими мышами – вниз головой».

Глава 10.

Чемодан

(Запись в дневнике через двадцать лет)

«Мне всегда было страшно летать самолетом.

Но нет, не по общепонятной причине!

Наоборот, гибель в воздухе, посреди гламурной лазури и глазурованных облаков, мне видится несопоставимо элегантней, чем животные муки в отечественном лазарете, то есть в предбаннике морга, где разворован даже формалин. Да, это так: гибель посреди упомянутой гламурной лазури – мгновенный разрыв сердца, защитившего себя смертью от ужаса смерти, или гибель от любовного, рокового, инцестного соударения с грешной матерью сырой землей – мне видится несопоставимо желанней, чем долгое, необратимо-бесследное растворение в беззубых старухах, их муках, их мухах, трупной амброзии, моче, рвоте, фекальном смраде, а также в совокупной гулаговской вони сортира, состоящей из беспощадно слезоточивой хлорки, зверских запахов гениталий и босяцких папирос.

Я пишу о самолете потому, что еще тогда, на Тайной Лестнице в Петербурге, где я пыталась спасти себя от всё нарастающей энтропии горя, я начала думать на тему: вот сяду в самолет и улечу... улечу от девчонки... куда? Или нет: посажу в самолет саму девчонку – и отправлю ее. Куда? К растаковской матери. Да хоть и в открытый космос! Куда пытался сбагрить свою Хари вконец ошалевший Крис.

Уверовав в материализацию слов, я пыталась сочинять истории, в которых улетают куда-то на самолете – то я, то она. И мы больше не встречаемся. Никогда.

Но тогда же я столкнулась с еще одним непредсказуемым эффектом Тайной Лестницы, которая признавала над собой лишь свои законы – и не собиралась ни с кем делить свою власть.

Иными словами, когда мне уже удалось составить ясный план рассказа про самолет (вверяя ему, самолету, миссию своего освобождения), я ощутила, что в меня вкладывают совсем другой текст – совсем другого смысла – и вообще иного ”фасона”.

Это было как бы повествование, ведомое мной из моего будущего. Ну да – воспоминание о будущем. Или... как бы это поточнее сказать... Это был словно один из вариантов раздвоенной судьбы. Ну, вот как в истории упомянутой уже Елены Блаватской о незнакомом ей офицере – в истории, которую она писала на незнакомом ей языке. Оказалось, что такой офицер когда-то существовал и что он, по одному ему ведомым причинам, пытался застрелиться, но неудачно. Он лишь очень сильно ранил себя. Однако сдается мне, что в момент этого покушения на себя, именно в самый момент самоубийства, от его души отделилась некая субстанция – душа его двойника, который действительно погиб. Этот двойник офицера, действительно погибнув, попал в иное измерение – и вот именно он, именно оттуда, именно Елене Блаватской – и надиктовывал свою скорбную историю.

Получалось так, что чем четче мной прорабатывался план рассказа, тем неумолимей в мой мозг вкладывалось совсем иное повествование. (Влагалось, как написал бы А. С. П.)

Сила действия, как всегда, была равна силе противодействия. Хотя – грех жаловаться: вложенный текст оказывался, на мой взгляд, гораздо интересней рационально задуманного. Короче говоря, не знаешь, где найдёшь. Искали отвлеченный философский камень, нашли конкретный фосфор, минеральный элемент, полезный для укрепления памяти.