— У нас Рождество скоро.

— Да. Ты что-то попросить хотел?

— Гостей пригласим? Я имею в виду, на настоящее Рождество, тут, в Царском Селе. А не тот обезьяний цирк, что в Зимнем будет.

— Скажешь, тоже, "обезьяний цирк". Кстати, на этот цирк со мной поедешь. Наследник. Должен присутствовать, сам понимаешь.

— Понимаю. Съезжу. В последний раз.

— Отчего в последний раз?

— Папа, это будет моё последнее Рождество в жизни. И твоё тоже.

— Алёшка, ты опять?! Прекрати! Я приказываю тебе, прекрати такие разговоры!

— Не кричи. Сделай мне подарок на Рождество.

— Подарок? Чего ты хочешь?

— Пригласи на праздник детей дворцовой прислуги. Всё равно ты со всеми Великими Князьями давно переругался. Ну их, этих князей. Пусть нормальные дети придут, обычные.

— Детей прислуги? А что? Почему бы и нет. Это же не официальный, а семейный праздник. Кого захочу, того и приглашу. Быть посему!

— Спасибо, папа. И разреши мне, пожалуйста, немного на празднике почудить.

— Почудить?

— Совсем немного, честное слово, немного.

— И как ты собираешься там "чудить"?

— Пап, да ничего ужасного. Песню новую спою. Возможно, потанцую. Вот и всё.

— Опять новая песня? Ещё одна?

— Угу. Вот ты не веришь в мои пророчества, а ведь песни раньше я тоже не сочинял.

— Алёша, одно дело песня и совсем иное — какие твои ужасные россказни чуть ли не о конце света. А песню пой, я не возражаю.

— А танцевать?

— Сколько угодно.

— И с кем угодно.

— Стой! Так вот оно что! Ты влюбился, что ли? Алёшка!

— Пап, да не пугайся ты так. Я всё понимаю. И что рано мне и что она мне не пара. Так я на многое и не рассчитываю. Максимум — поцелуй где-нибудь в тёмном углу. Всё. Я же ведь с девчонками ещё и не целовался ни разу. Ну, кроме сестёр, но они не считаются.

— Кто она?

— Какая разница?

— Алексей!

— Хорошо. Лена Пономарёва, дочь дворцового истопника. Доволен?

— Нда. Цесаревич и дочь истопника. Представляю, что начнётся в Петрограде уже на следующий день. А уж что напишут газеты!.. Алёш, может, не надо? Ведь всё переврут. Что бы там у вас на самом деле ни было, напишут так, будто ты напился пьяный и изнасиловал бедняжку.

— А у нас, папа, пока ещё действует закон об оскорблении величества.

— У нас много чего вроде как действует, а на самом деле…

— Да ладно тебе, пап. Так можно мне немного почудить на празднике?

— Я же сказал, разрешаю. Но с этой дочкой истопника чтобы действительно не дальше поцелуев! Понятно?

— Понятно. Да я дальше и сам не полезу. Мне ведь двенадцать лет. Куда мне!

— Может, и целоваться не надо? Потерпи год-другой, а?

— Папа! Вот всё ты мимо ушей пропустил. Я же говорю, некуда дальше тянуть! Это моё последнее Рождество. Последнее! Не могу я год-другой ждать. Не дождусь!

— Алексей! Ты опять за своё? Прекрати эти разговоры!

— Да, папа, вижу, что сын Алёша не может достучаться до сердца отца своего. Не веришь ты мне. Не хочешь поверить.

— Так ты и не говоришь ничего толком. Смерти многие, Рождество последнее. Сам посуди, возможно ли поверить в такое?

— Вера — она тем от знания и отличается, что доказательств не требует. Нет у меня доказательств. Вера в истинности своего предвидения есть. А вот доказательств нет. Увы.

— Ладно, Алёша, давай более не станем разговор сей поднимать, хорошо?

— Хорошо, папа.

— Вот и договорились. А теперь…

— А теперь, Ваше Императорское Величество, аудиенции у Вас настоятельно испрашивает Его Императорское Высочество Наследник, Цесаревич и Великий Князь Алексей Николаевич. Соблаговолите принять?

— Вот как? Что ж, раз так, давай поговорим и с Наследником…

* * *

— Стена, Лёшка. Бесполезно.

— Я и сам заметил. Вижу по глазам, что не верит он мне. И даже не пытается поверить.

— Жаль. Я всё же на тебя больше рассчитывал.

— Петь, ну попытайся. Хуже всё равно уже не будет.

— Попытаюсь, конечно. Но в успех слабо верится. Честное слово, лучше бы тут Гитлер был вместо него. Гитлера убедить проще. Он всё-таки к разумным доводам прислушивался.