Мистер Таппер повернулся и встал на колени перед деревом; он положил голову на огромный мшистый корень, который много раз использовал в качестве подушки. Он лег опять и, положив голову на эту подушку, устремил взгляд на дерево.

— Даже к изгоям любовь добра, — сказал ясень. — Кто-то приходит в восторг от громадных пространств чистого ночного неба, кто-то находит удовольствие в любви к вскормившей его матери — плодоносной земле. Кому-то весело от времени. Тот, кто пытается поймать мгновенья, в детстве пытался поймать желтые осенние листья, то и дело со смехом поскальзываясь и раскинув ручонки. Большая часть листьев пролетает мимо, но один все равно окажется рядом, и он схватит его. Мгновения, что он ловит с дерева времени, — его собственные. Он прячет их в сердце, а все остальные исчезают. Но бывает, что ему нужно нечто большее — они становятся ему в тягость. Он предпочитает заводить знакомство со Смертью и зовет благом тьму уничтожения. Он стремится к распаду, словно счастливый жених на супружеское ложе. Он не узнает измены, эти узы крепки и верны, ибо Смерть ведет его в Вечность.

— Однако я, — сказал мистер Таппер, — предпочел бы жениться на ясеневом дереве.

Дерево пробормотало что-то подходящее.

Мистер Таппер сел; с любовью он озирался вокруг. Рядом лежал небольшой пруд, заросший зеленым тростником, вокруг которого ранним летом распускались цветы. Мистер Таппер, глубоко задумавшись, погладил мох возле себя, и тут его оторвали от мыслей жалобные слова дерева:

— Вы думаете, то, что о вас рассказывают, — правда, мистер Таппер?

— А кто рассказывал вам обо мне? — спросил мистер Таппер.

— Ваш сын Уильям, — ответило дерево.

— Увы! — произнес мистер Таппер. — Кто бы мог подумать? Я еще могу понять, когда Уильям рассказывал обо мне жене или мистеру Бридлу, но никогда не ожидал бы, что он расскажет об этом и вам… Уверен, однако, что вы ему не поверили.

— У него много баек, — заметило дерево.

— Но вы, по крайней мере, знаете, что он лжец, — скорбно сказал мистер Таппер, — и ему не будет никакой корысти от того, что он вам рассказал.

— Он хочет возвыситься, — сказало дерево, — и из того, что он рассказал, кое-что может оказаться правдой. Он говорит, что когда-то вы дали обещание утопиться.

— Если бы я это сделал, — сердито ответил мистер Таппер, — кто бы чистил канавы и доил коров мистера Бридла?

— А кто доит их сейчас? — спросило дерево.

Мистер Таппер погрустнел.

— Хоть вы его выслушали и, возможно, чему-то поверили, — сказал он, — вы считаете, что это правильно — поведение Уильяма, когда он извлекает корысть из россказней?

— Не знаю, что сказать, — ответило дерево, — ибо князья и владыки моей любимой страны считают такое поведение добродетельным.

— Пропущу то, что касается моих безобидных увлечений, — сказал мистер Таппер, — но почему Уильям сказал, что я никогда не мою молочные бидоны и никогда не дочищаю канаву до дна? Такая клевета недостойна мужчины! Но, увы, мой сын преуспел в ней так хорошо, что я лишился достатка.

— Вы принимаете его слова слишком близко к сердцу, мистер Таппер, — сказал ясень. — Ни одна книга не была написана, ни одна картина нарисована, ни одно поле не вспахано и ни одна свинья не выкормлена мужчиной или женщиной без того, чтобы кто-то не сказал, что это сделано плохо, — и не жил еще ни один человек, которого бы кто-либо другой не назвал бы наисквернейшим в мире.

— Но так ли я плох, как считает Уильям? — спросил мистер Таппер. — И вправду ли вы поверили ему, когда он пришел сюда, чтобы рассказать о моих грязных привычках в коровнике мистера Бридла?

— Я определенно поверил ему, — ответил ясень.

Мистер Таппер глубоко вздохнул.

— А кустарник? — спросил он. — Он поверил ему?

— Он слышал его рассказ, — сказало дерево, — но что из того?

— Я пришел в поле, чтобы успокоиться, — произнес мистер Таппер грустным голосом, — найти утешение в доброте трав и растений. С таким же успехом можно было искать доброты у камней. Что мне остается, как не вернуться к коровам?

— Или броситься в пруд, — подсказало дерево.

Мистер Таппер заплакал.

Весенний ветер, холодный и пронизывающий, шевельнул ветви ясеня и застонал. Прекрасные луга лежали сейчас темные и безжизненные, пруд казался глиняной ямой, наполненной сырой грязью и склизкими головастиками. Влажный мох, на котором мистер Тапер лежал, заставил его поежиться.

Мистер Таппер устало поднялся. Дерево молчало.

— Я возвращусь домой, — произнес мистер Таппер. — Может, Уильям расскажет что-нибудь о Джоне Баркере или Джордже Коббе. А завтра я навещу мистера Бридла, попрошу у него прощения и отправлюсь доить коров.

Нередко уединенное поле, изредка навещаемое человеком, являет вдумчивому взору приятное зрелище согласия и благожелательности.

В таком малопосещаемом поле можно без помех наблюдать простой уклад природы. Можно увидеть проделки веселой ласки, услышать голос кукушки или пение пичуг, а чувство одиночества, что навеки поселилось здесь, равно освящено мягким летним теплом или студеными зимними холодами.

Это чувство, которым проникнута сама почва, как никакое другое может помочь в достижении божественного душевного спокойствия и пролить утоляющий бальзам на тревоги людей скромных и смиренных. Вряд ли можно найти какое-либо другое поле — хотя многие так же уединены и покинуты, — которое бы несло душе такое целебное благо, как поле мистера Фейси в Доддере.