И он разметил доску самым причудливым образом, разрисовав ее значками, штрихами и картинками — странный кружок с дырой внутри обозначал мистера Батта, — чтобы стало понятно, кто должник, сколько было выпито и когда.

Размеченную таким странным образом доску Коккерел повесил на гвоздь возле трубы и часто становился перед ней и изучал свои пометки, словно в них заключалась величайшая мудрость — хотя это могло означать всего лишь, что Джон выпил за крысиное здоровье девять кружек.

Постояв у доски и добавив там и сям для нового счета пару значков, что в целом напоминало то ли созвездие, то ли связку овечьих хвостов, мистер Коккерел оборачивался и бросал гордый взгляд на плевательницу.

Плевательница и вправду была изготовлена со вкусом. У нее было три изящных ножки, края обрамляли, также отлитые из металла, сияющего как тусклое, но все же ценное золото, изображения гибких танцовщиц, застывших в пляске, а внутри всегда были сухие опилки.

Не только полноправный владелец плевательницы ею восхищался, но и все клиенты. Возчик Хаммун, фермер Тикторн и Джон Батт — все они подметили ее красоту и никогда не отваживались осквернять ее тем вульгарным образом, для которого она предназначалась.

Как всегда, заходя в кабачок, эти люди обращали внимание на дочку хозяина, однако с тем же благоговением, что и на плевательницу.

На Рози они взирали с восхищением, словно бы она была выше них, и, когда она впархивала в зал, они сначала глядели на нее, а потом на плевательницу, чтобы сделать ей комплимент.

Однако хорошее поведение и любезные манеры по отношению к юным и невинным устраивают не всех, и миссис Табита заставила мужчин посредством многих милых историй об обольщенных девушках взглянуть на Рози нечистоплотным взглядом, а помимо привлечения внимания к девушке, Табита однажды вечером, когда один новичок восхищенно осматривал плевательницу, сделала угрожающее движение в ее сторону.

Но старая Табита была не сквайр Бадден. Если бы она предложила мистеру Коккерелу хорошенькую сумму, чтобы первой полюбоваться плевательницей, он, возможно, и разрешил бы ей, но у нее не водилось ни гроша, и, увидав, что хозяин загораживает ей путь, она, надувшись, снова уселась на место.

Возвышение в жизни, даже с пророческой помощью плевательницы и грифельной доски, часто вносит перемены в умы удачливых, и Коккерел, развернувшись с торговлей, стал оценивать все вокруг взглядом торговца.

Хороший торговец должен быть вечным продавцом и не обязательно относиться хорошо к своему товару. Мистер Коккерел дошел до того, что стал подумывать, как бы наклеить ярлык и обменять на деньги то, что обычно сохранял. Ему даже пришла в голову мысль продать плевательницу, но он боялся, что за нее дадут цену, недостойную такой жертвы.

Однако оставалось в доме еще кое-что, также бывшее его собственностью, что, как ему намекали, в той же степени имеет свою цену.

Табита, помогавшая по хозяйству за кружку-другую пива, часто распространялась на тему богатства, достававшегося тем девушкам, кого приобрел сквайр, — как одна в возрасте семнадцати лет вышла за старшего садовника, а другая, хоть и порушенная, но еще не достигшая двадцати, красиво жила в городе и даже сейчас иной раз удостаивалась по субботам визитов мистера Баддена.

— А теперь взгляните-ка на Рози, — произнесла Табита с фирменной своей ухмылкой.

Когда тебе выпало счастье прожить триста лет и даже больше, как плевательнице, — или лет двести, как доске, — над головой проносится достаточно времени, чтобы поразмыслить о себе и задуматься на подходящую тему — о судьбе.

Чем ты молчаливее и незаметнее, чем больше ты скрыт во тьме одинокой жизни, тем больше ты размышляешь; но когда оказываешься на сцене — в случае плевательницы сценой был кабачок, — поневоле задумаешься, почему ты там оказался.

Плевательницу никогда не использовали по назначению…

Нет более разумного вопроса, будь ты плевательница, грифельная доска или живое существо, девица или мужчина, — нет более подходящего вопроса, чем: «По какой причине я здесь, в каких целях создан и сотворен великим Творцом?»

Прошло несколько месяцев с тех пор, как мистер Коккерел вступил во владение кабачком, прежде чем плевательница и доска обрели голоса. Как-то лунной ночью, около двенадцати, плевательница заговорила, хоть и немного печально:

— Вы, дорогой мой друг, чрезвычайно удачливы. Вы нашли свое назначение, вас используют с честью, тогда как я не ведаю, зачем сотворена и потому пребываю в унынии. Никто меня не призвал, не оценил меня. Я провожу время в праздности, тогда как мой друг по жизни приносит пользу, и, сказать правду, меня от этого с души воротит. Никого нет меня грустнее: меня оставили, мною пренебрегли. Если бы меня водрузили на пьедестал или установили на часы, я поняла бы, что сотворена для того, чтобы мною любовались.