Хашим, оставшийся далеко позади нее, разглядев, какую дорогу выбрала Харриет, стремительно поскакал вслед за ней, полный острой тревоги.

Улица сужалась, наполнялась народом, и Харриет, к собственному неудовольствию, пришлось перевести лошадь на шаг и бороться с незнакомым сильным запахом, грозившим лишить ее сознания. Бедно одетые женщины прекращали свою работу и в изумлении смотрели на нее, дети бросались к ней и окружали ее, так что она была вынуждена отгонять их прочь, боясь, как бы кто-либо из малышей не попал под копыта ее лошади. Флаг с красным полумесяцем, видневшийся за убогими строениями, становился все ближе и ближе. Наконец она свернула за угол по направлению к нему — и резко остановилась. Он развевался не над резиденцией паши, а над огромным скоплением бараков. Вместо женщин и детей ее неожиданно окружили мужчины: суданские солдаты, одетые в грубую одежду, в ту минуту как только увидели ее, с вожделением бросились бежать в ее сторону. За несколько секунд они окружили ее и загородили ей проезд, смеясь и что-то выкрикивая друг другу на непонятном ей языке, однако их намерение было совершенно ясным. Харриет изо всех сил старалась направить лошадь вперед, но десятки рук держали животное за голову, а другие руки, море их, хватали ее саму за ноги и за талию, стараясь стащить вниз.

— Отойдите от меня! Отойдите!

Она в бешенстве стегнула их кнутом, но этим только вызвала новый взрыв смеха.

Собравшиеся из переулков женщины и дети молча наблюдали. Хашим был бессилен, его лошадь оказалась стиснутой человеческими телами на другом конце толпы. Но когда раздались пронзительный крик девушки и ржание лошади и он поверх множества темных голов увидел, что Харриет тащат в сторону, Хашим, проворно спрыгнув на землю и извиваясь ужом, протиснулся сквозь собравшуюся толпу, но не к Харриет, а в другую сторону, и со скоростью газели помчался к резиденции паши.

— Уберите от меня свои руки! — взвизгнула Харриет, когда у нее выхватили кнут, а ее саму стали перебрасывать из одной пары грубых рук в другую.

Мужчины, стоявшие возле ее лошади, образовали круг и по кругу передавали Харриет друг другу, словно она была тряпичной куклой, а их менее удачливые приятели толкались и протискивались, чтобы лучше видеть происходящее, и подбадривали друзей, неистово хлопая в ладоши и топая ногами.

— Прекратите! Прекратите! Отпустите меня, пожалуйста! Пожалуйста!

Ее отчаяние только вызвало еще большее оживление, а когда у нее выпали шпильки и волосы рассыпались из строгой прически, веселье усилилось до предела.

Круг за кругом они вертели ее и передавали друг другу, и если бы не их сильные руки, Харриет упала бы. У нее кружилась голова, ее тошнило, и слезы потоком текли у нее по лицу. Шум, жара и ужас все нарастали. У нее с блузки оторвали пуговицы, и ее высоко вздымавшиеся груди скрывала только обшитая кружевом нижняя сорочка.

— Нет! Нет! — Она едва дышала. — Ради Бога! Нет!

Ее потянули за волосы, так что голова у нее откинулась назад, и чья-то рука торжествующе сжала ей грудь. Но в тот же миг прогремел револьверный выстрел, разогнавший по переулкам женщин и детей и оборвавший хлопки в ладоши и топот мужчин.

Ее тело еще крепче сжали, и грубые пальцы вонзились в мягкую плоть. В полубессознательном состоянии, с трудом сохраняя равновесие, потому что мир все еще кружился вокруг нее, Харриет увидела огромного жеребца и всадника, прокладывающих себе дорогу сквозь толпу. Рубашка Рауля была не застегнута у ворота, словно он одевался, когда Хашим прибежал к нему, брюки плотно обтягивали бедра, на ногах были высокие блестящие сапоги. Его глаза, холодные и жесткие, наводили ужас и казались более зловещими, чем дымящийся револьвер у него в руке.

На мгновение воцарилась тишина, потом раздались возмущенные крики и брань солдат, и кое у кого руки потянулись к ремням на поясе за висевшими там пистолетами.

— Бросьте оружие на землю или вы все до единого будете преданы военному суду и расстреляны!

Голос был подобен удару хлыста, властный и не допускающий возражений.

Пожимая плечами и сплевывая, мужчины начали расходиться, с неприязнью произнося имя Бове.

Харриет попыталась побежать к Раулю, но не смогла. Рука, обхватившая ее, сильнее сдавила ей грудь и прижала к невидимому ею телу. Бывшие участники сцены теперь наблюдали с безопасного расстояния, а стоявшие в центре круга Харриет и ее захватчик оказались в одиночестве.

Рауль больше ничего не говорил, даже не просил отпустить Харриет. Стоя на другом краю пыльной площади, он снова поднял револьвер и тщательно прицелился. Похититель Харриет цинично рассмеялся его жесту, а затем завопил от боли, когда попавшая ему в руку пуля раздробила кость и из раны хлынула кровь.

Харриет в разорванной блузке, пропитавшейся кровью схватившего ее негодяя, упала вперед и во весь рост растянулась на утоптанной грязной земле.

Судорожно вздрагивая, она откинула с лица спутавшиеся волосы и попыталась встать на ноги. Сквозь пот и слезы она увидела перед собой черные сапоги и почувствовала, как сильные руки подхватили ее и одним быстрым легким движением подняли над землей.

Хашим с серым от страха лицом наблюдал, как Рауль большими шагами пересек площадь и, не выпуская Харриет из рук, сел верхом на лошадь. Мужчины молча и угрюмо смотрели, как жертва Рауля каталась по земле и кричала от боли. У Хашима волосы на голове встали дыбом. Одно движение, один провоцирующий выкрик, и все сборище набросится на них. С надменным высокомерием Рауль направил лошадь к толпе, загораживавшей выезд, и не подумал остановиться, когда солдаты не изъявили намерения расступиться. Пальцы Хашима крепко сжались на рукояти кинжала, но затем, когда Рауль ясно дал понять, что собирается растоптать непокорных лошадиными копытами, солдаты расступились.