— Его кремировали, мам.

Она встает, и я отодвигаюсь от нее.

— А еще, я могу за тобой убраться.

— Давай лучше я.

— Да ладно, не беспокойся.

Она берет мою тарелку, и я иду за ней на кухню.

— Хочешь, я приготовлю тебе чего-нибудь попить, мам?

— Зачем, чтобы я всю ночь бегала в туалет и обратно?

Я открываю холодильник.

— Здесь есть что-нибудь, чего бы тебе хотелось?

— Я уже ужинала, Джо.

Мне надо ее как-нибудь развлечь, поэтому я поворачиваю разговор на интересную ей тему.

— Я только что был в супермаркете, мам, и видел там апельсиновый сок со скидкой.

Она поворачивается ко мне, елозя мочалкой по моей тарелке, и кожа вокруг ее рта приходит в движение, растягиваясь в лучезарную в улыбку.

— Правда? Какой именно?

— Как раз тот, который ты пьешь.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Трехлитровый?

— Ага.

— За сколько?

Я не могу просто сказать «три доллара». Я должен быть точным.

— За два девяносто девять.

Я вижу, как она мысленно подсчитывает, но не прерываю этого процесса своим ответом.

— Это скидка в два доллара сорок четыре цента. Неплохая экономия. А ты видел мой последний паззл?

На самом деле скидка получается в два доллара сорок шесть центов, но я ее не поправляю.

— Нет еще.

— Пойди посмотри, он там, рядом с телевизором.

Смотрю на паззл. Я действительно его рассматриваю, так как знаю, что она меня будет потом про него расспрашивать. Дом. Деревья. Цветы. Небо. По-моему, паззлы — все равно что эти комедии по телевизору — все абсолютно одинаковые. Направляюсь обратно на кухню. Она вытирает мою тарелку.

— Ну, и что ты думаешь?

— Красивый.

— Тебе понравился домик?

— Да.

— А как тебе цветы?

— Разноцветные.

— Какие тебе больше всего понравились?

— Красные. Те, что в углу.

— В правом или в левом углу?

— Мам, ты собрала только левый угол.

Удовлетворенная тем, что я говорю правду, она убирает посуду. Вернувшись в гостиную, мы садимся и продолжаем разговаривать. О чем, понятия не имею. Все, о чем я могу думать в настоящий момент, это о том, как бы было здорово, если бы она потеряла голос.

— Я пойду налью себе чего-нибудь попить, мам. Ты точно ничего не хочешь?

— Если это наконец тебя заткнет, давай. Завари мне кофе, и покрепче.

Иду обратно на кухню. Ставлю чайник. Насыпаю кофе в две кружки. Беру мешочек с крысиным ядом, который тоже был со скидкой, но не с такой хорошей, как апельсиновый сок, который я не купил. Засыпаю приличную горсть в кофе. Маме нужен крепкий кофе, потому что ее вкусовые рецепторы притупились. Когда чайник вскипает, я размешиваю получившуюся смесь до тех пор, пока все полностью не растворяется.

Иду обратно в гостиную, телевизор опять включен, но она все равно опять начинает со мной говорить. Я протягиваю ей кружку. Она делает звук погромче, чтобы продолжать слышать то, что они говорят, не прерывая разговора со мной. Белые мужики делают что-то невероятно смешное. Я задумываюсь, насколько то же самое выглядело бы смешным, если бы они жили в такой квартире, как моя. Мама сгибается и начинает отхлебывать от своего кофе, держа чашку так, будто она обороняется, ожидая, что в любой момент кто-нибудь выхватит ее из рук. Когда она заканчивает, я предлагаю помыть ее чашку. Она отказывается, делает все сама, а потом начинает жаловаться. Так как жалуется она постоянно, я разыгрываю заранее продуманный спектакль. Смотрю на часы, делаю гримасу, удивляясь, что уже так поздно, и говорю, что мне действительно пора идти.

Мне приходится пройти через весь ритуал поцелуев у входной двери. Она благодарит меня за цветы и берет с меня обещание, что я буду оставаться на связи, как будто я еду в другую страну, а не на другой конец города. Я ей обещаю что буду, а она на меня смотрит так, будто я собираюсь игнорировать ее всю оставшуюся жизнь.

Это ее обвиняющий взгляд, и он мне хорошо знаком. И все равно я чувствую себя виноватым. Я и до этого чувствовал себя виноватым. Виноватым в том, что она одинока. Виноватым в том, что я никчемный сын. И мне было грустно оттого, что однажды с ней, не дай Бог, может что-нибудь случиться.

Машу ей рукой с тротуара, но она уже ушла. Где бы я был теперь, если бы не мама? Не знаю и не хочу знать.

Подъезжает автобус, но водитель уже другой, не тот старичок, которого я видел накануне. Тот, наверное, уже умер. Теперь водит какой-то парень лет двадцати с лишним. Он говорит «дружище», улыбается мне и, коль скоро я единственный человек в автобусе, решает, что просто обязан завязать со мной разговор. Я смотрю в окно, киваю и отвечаю «угу», когда он того ожидает.

Я уже проехал три четверти дороги до дома, когда увидел его. Он просто лежал на обочине и еще шевелился. По-моему.