«Вот классно, - думал он, - ща меня с бабами знакомиться научат, а то я все стеснялся, боялся попасть в неловкое положение, а тут меня уже опускают ниже плинтуса. Бомба, я должен победить свой дискомфорт, мне должно быть насрать, как меня оценивают люди, я просто буду общаться с ними и все. Если стесняться людей, считаться с ними, бояться оказаться плохим в их ебонутых глазах, тогда я буду беспомощен, подавлен, запуган и никогда не смогу делать то, что я хочу. Я должен быть морально раздавлен, чтобы отказаться от ебучей морали, которая сковывает меня цепями. Буду осознанно бороться со стыдом, страхом, скованностью, чтобы сломать свою клетку, тюрьму морали».

Рулону было неудобно и стыдно, но он постарался войти в отрешенное состояние и увидел снова все происходящее со стороны. Стало весело, он подошел к девкам.

— Мне не страшен триппер злой, сифилис тройной, когда презерватив со мной, — продекламировал Рулон.

Солома с друганами весело балдели. Они держались руками за живот, загибаясь от хохота. Радостное веселье продолжалось. Скоро над Рулоном стала смеяться вся школа. Он весело читал стих Пушкина, как его научили:

На кладбище ветер свищет и листочки шевелит.

Нищий снял портки и дрищет на обтесанный гранит.

Вдруг, откуда ни возьмись, в белом саване мертвец.

И сказал могильным басом: «Обосрал меня, подлец!

Кто вас носит в эту пору на могиле нашей срать?

Вот насрал какую гору, и руками не поднять!»

Нищий начал извиняться, пальцем жопу затыкать,

А мертвец давай ругаться, только листики дрожат.

Тут Рулон почувствовал себя скоморохом при царском дворе или где-нибудь на базарной площади. Он веселил народ, а сам при этом занимался растождествлением со своей ролью. Глаза всех были сфокусированы на нем. «Общество, окружающие люди навязывают нам роль, загоняют нас в нее своим мнением, своими действиями, но моя задача, — думал Рулон, — наперекор всему обществу растождествиться с тем, что обо мне думают, с тем, что со мной делают. Стать независимым от мнения дураков и играть, просто играть любое слово, действие, мысль, помня, что я в большом театре под названием ЖИЗНЬ».

Вдоль коридора выстроились почти все ученики школы. Рулона вели сквозь строй, и вся эта масса школьников веселой гурьбой следовала за этой процессией. На первом этаже школы состоялся мудрый диалог.

— Взлет или посадка? — спросил Солома.

— Нелетная погода. — сказал Рулон.

— А, знаешь, сука! Рога есть? — тогда спросил он.

— Нет, — ответил Рулон.

— Тогда набивать будем! — закричал Солома и с силой врезал Рулону по голове.

— Рога есть?

— Есть, — ответил Рулон.

— Тогда сбивать будем! — сказал Солома, снова вмазав по голове так, что искры посыпались из глаз. Так он спрашивал еще несколько раз, но Рулон не знал ответа. Он подумал: «Это хороший коан, прямо эзотерический принцип какой-то: есть качества характера — нужно

искоренять, нет — нужно развивать».

Рулона завели в туалет и облили водой из ведра с туалетной бумагой и окурками.

— Ты у нас будешь мокрой курицей! — захохотал Солома и снова повел Рулона по школе, крича «Рулон — мокрая курица!».

— Хуй сосал, селедкой пахло? — спро-

сил он.

— Не сосал, не знаю, пососешь, расска-

жешь, — ответил Рулон.

— Знаешь, падла, ответ! — сказал Солома, сильно ударив Рулона под дых. — Читай

стих! — заорал он.

Рулон начал читать, заикаясь:

Грузин в кустах ебет козла.

Какой позор для человека!

Татарин за хуй тянет пса

И усерается от смеха.

Из ресторана вышла блядь,

Ее глаза осоловели,

— Фанеру к смотру! — закричал Солома. Рулона схватили за руки, а Солома стал бить по грудянке изо всех сил. — Теперь я тебе проставлю гычу, — Рулона развернули спиной, а Солома стал бить его по спине своими здоровенными кулаками.

Кто-то притащил фломастер, и Солома на лбу у Рулона написал: «Бойтесь, бляди! Башню клинит!» — и повел по школе всем показывать.

«Хорошо, что нету пионерского галстука, а то завязали бы так, что потом разрезать бы пришлось», — он вспомнил мастеров дзен и подумал, что Солома мог бы быть одним из них.

— Что происходит? — внезапно все это увидела завуч и спросила с явным намерением кого-нибудь наказать.

— Мы играем, — сказал Рулон.

— Да вот он в индейца нарядился, — сказал Солома. — Скажите ему, чтобы он так в школе больше не делал.

Завуч стала орать и велела смыть Рулону эту надпись со лба. Ему не было жаль себя. Увидев надпись в зеркале, он весело рассмеялся.

«Моя личность не больше, чем это отражение в кривом зеркале людских мнений обо мне. Но мне забить на все это, я тот, кто смотрит, смотрит на это кривое отражение. Я не оно, я не должен отождествляться с ним. Когда я смогу это сделать, то я уже начну играть роли так, чтоб создавать о себе любое нужное мне мнение, — подумал он и скривил страшную рожу, глядя на себя в зеркало. — Вот так я буду делать все это... Жизнь — это просто цирк, но люди слишком серьезно относятся к себе, к мнению о них. И так они становятся рабами чужих мнений. Живут не так, как им хочется, а так, чтоб о них хорошо думали. Зомби тупые, фанатики. Многие сегодня подумали, что я тронулся, значит, смогу пенсию в дурдоме получать, — подумал он, глупо улыбаясь. — Во всем есть и хорошая сторона. Не бывает худа без добра».