В трубке был слышен говор множества людей, очевидно, Эрланд был на конференции; кто-то произнёс что-то в микрофон.

— А ты, Эрланд?

— Я не хочу рисковать семьёй ради нескольких сомнительных картин.

— И почему она переменила решение? Что её на это подвигло?

— Ничего она не меняла. Она утверждает, что с самого начала даже не думала их продавать. Говорит, что ненавидит отца. Честно говоря, она немного не в себе…

— Сохрани картины.

— Я обещал их уничтожить.

— А вот этого ты не сделаешь ни при каких обстоятельствах. Пошли их мне в Стокгольм, и побыстрее. Или я приеду в Гётеборг и сам их захвачу. А потом можешь придумать какую-нибудь сказку для сестры…

— А я что буду от этого иметь? — спросил Эрланд.

— Скажем так: ты получишь свою долю, если картины удастся продать. Хорошую долю. При этом тебе ровным счётом ничего не нужно делать. Можешь продолжать играть роль свободомыслящего, критически настроенного учёного и преданного мужа. А я начну всё сначала. Обойдусь без сестриных связей.

— Я посмотрю, что могу сделать. Но если твоя сестра об этом узнает, жизнь превратится в ад.

— Можешь быть спокоен — не узнает, — сказал Иоаким. — Проследи только, чтобы картины были в надёжном месте, а я позабочусь об остальном.

Иоаким вернулся в кухню. Хамрелль, раскорячившись, сидел на табуретке и стриг ногти на ногах. Остальные готовились к последней сцене. Иоакиму уже незачем было во всём этом участвовать, но он ничего не сказал. Вместо этого он в тот же вечер исповедался Хамреллю.

Рассказал обо всём, что произошло за последние полгода, всю трагическую историю отца, об ужасах, которые пришлось тому пережить, о своей трусости, не давшей расспросить как следует этого загадочного Георга Хамана, о параличе воли, помешавшем ему разобраться во всём самому, нежелании узнать, кем же была мать… и вообще о своей неспособности к глубоким чувствам и неумению ни из чего делать выводы. Он рассказал о неудачах на всех фронтах, о писательских провалах, о несостоявшейся научной работе, о фиаско в роли любовника Сесилии Хаммар, о её переходе в лагерь лесбиянок… Рассказал об экономических проблемах, в результате которых он, по-видимому, скоро лишится и этого дома, и стокгольмской квартиры, о хакерском взломе оборонного компьютера, за который он вполне может поплатиться, пожаловался на Андерса Сервина, который обещал ему несуществующую работу… Он поведал о слабой надежде, которая была у него последние недели, что его сестра всё же склонится на его увещевания продать немногие сохранившиеся подделки Виктора, и как эта надежда только что рассыпалась в прах. Она была просто растоптана Богом-садистом, наметившим Иоакима Кунцельманна своей жертвой, чтобы подвергнуть испытаниям, сходным с испытаниями Иова.

Он рассказал обо всём этом без всяких задних мыслей, просто потому, что должен был кому-то исповедаться, он боялся, что болото, в которое он угодил, затянет его с головой. Короче, он рассказал всю неприглядную правду не столько для Хамрелля, сколько для самого себя, мысленно грозя при этом небесам сжатым до побеления кулаком. Ему было совершенно всё равно, как отнесётся к его рассказу Хамрелль, и он был приятно поражён сочувствием и неприкрытой симпатией этого верзилы.

— Звучит интересно, — неопределённо сказал гигант, когда Иоаким закончил свою литанию.

— Что именно? Здесь, можно сказать, целый шведский стол различных неудач.

Хамрелль почесал макушку и осторожно понюхал пальцы.

— Воняет сексом, — сообщил он с брезгливой гримасой. — Теперь уже всё, до чего ни дотронешься, воняет сексом. Даже волосы… Эта работа и в самом деле отнимает все силы… А подумай, каково находить всё новые названия! Что за убожество: «Скольжение в Оре»… «Лоси и груди»! По-моему, только у парикмахеров и встретишь такую бессмыслицу… «у вас волос сеченый»…

Он поднялся с табуретки:

— А вот насчёт картин… это интересно.

— В каком смысле?

— Может быть, нам стоит сотрудничать. Положа руку на сердце, я начинаю уставать от этой работёнки. Запахи меня доконают… — Он снова озабоченно понюхал кончики пальцев. — И все эти блядские искатели счастья. Моя деятельная натура требует чего-то нового. И кое-какие связи у меня тоже есть…

Он бросил в рот пару пластинок антиникотиновой жвачки и театрально закатил глаза:

— Последний кадр, и с этим покончено!

И всё-таки Виктор угодил в ловушку. Это произошло в северо-восточном углу парка Хюмлегорден, где Стурегатан пересекает Карлавеген, в одиннадцать часов вечера, когда северная ночь всё ещё была светла, как обещание.

Письмо взволновало его. Он запер комнату, которую снимал на Лестмакаргатан и направился в центральный район Стокгольма, носящий имя Клара.