И при этом он кричал, стонал, кусал себе пальцы и каким-то диким взглядом смотрел на землю.

В эту минуту он наводил на меня ужас. На мой взгляд, подобное поведение со стороны солдата и джентльмена заслуживало порицания, в особенности солдата, так как последний должен относиться к мысли о смерти спокойно.

Но я не счел нужным отвечать ему, и так как вечер был довольно свежий и мне стало холодно, то я поспешил развести костер.

Я должен сказать, что находиться в пустынном месте и сознавать, что каждую минуту можно быть настигнутым дикарями, крайне невесело. Я сам находился в самом скверном расположении духа и от нечего делать принялся грызть зерно кукурузы.

В то время, как я молча грыз зерно, Баллантрэ взглянул на меня и спросил:

— У тебя есть брат?

— Слава Богу, у меня их пять человек, — ответил я.

— У меня только один, — сказал он каким-то странным голосом и затем быстро добавил: — и он заплатит мне за все, за все, что я терплю.

Я спросил его, почему брат должен расплачиваться за то, в чем он вовсе не виноват?

— Как не виноват! — закричал Баллантрэ. — Он сидит дома, носит мое имя, занимает то положение, которое я должен был бы занимать, и ухаживает за моей будущей женой, в то время как я нахожусь здесь, в дикой стране и в обществе проклятого ирландца и дрожу от холода! О, какой же я был дурак!

Этот взрыв негодования был до такой степени неприличен, и намек насчет «проклятого ирландца» так обидел меня, что я не желал больше разговаривать с ним.

Странно, что в продолжение всего нашего путешествия Баллантрэ только один раз, пока мы были в Нью-Йорке, упомянул о том, что он имеет намерение жениться на мисс Грем, так как она обладает большим капиталом и вложила в поместье лорда уже много денег и, стало быть, имеет на землю немалые права. Теперь же, в то время как мы сидели в глуши, он вторично упомянул об этом, и это было в ноябре месяце 1747 года, как раз в тот день, когда, если я не ошибаюсь, брат его повенчался с мисс Алисон. Хотя я человек не суеверный, я все-таки нахожу крайне странным, что Баллантрэ упомянул о брате и о мисс Алисон именно в день их свадьбы, и я приписываю это чему-то сверхъестественному [9] .

Все последующие дни мы по-прежнему странствовали. Когда Баллантрэ не знал, в какую сторону нам идти, он бросал монету и при помощи гадания решал, в какую сторону направляться.

Когда я однажды заметил ему, что считаю это постоянное гадание каким-то ребячеством, он ответил:

— Я не знаю лучшего способа для решения интересующего меня вопроса, так как человеческий разум в данном случае слишком слаб.

Если я не ошибаюсь, то, кажется, на третий день нашего странствования мы наткнулись на труп оскальпированного человека, страшно изуродованного и плавающего в крови; по трупу несчастного гуляли птицы, и весь он был усеян мухами. Я не могу сказать, какой ужас овладел мною при виде этого зрелища, и я должен признаться, что, глядя на несчастного, я потерял всю свою энергию и всю надежду на благоприятный исход нашего путешествия.

В этот же день, когда мы взбирались на холм, находившийся в той части леса, которая, как видно, была выжжена, Баллантрэ, шедший несколько впереди, вдруг сел на корточки и спрятался за пень сломанного дерева. Я поспешил последовать его примеру и также скрылся за пнем, и отсюда, из этого убежища, в то время как нас никто не мог видеть, мы отлично могли следить за тем, что происходило вокруг нас, и мы ясно разглядели, как в конце долины нам навстречу шла целая партия дикарей, все голые по пояс, вымазанные сажей и жиром и раскрашенные киноварью, в цвет их одежды. Они шли гуськом и быстрым шагом, так что не прошло и десяти минут, как они подошли уже к тому месту, где мы находились, и, крича и горланя, прошли мимо нашего убежища, не заметив нас. Что мы испытали в эти десять минут, я не в силах описать, знаю только, что они показались нам вечностью. Куда шли эти индейцы, искали ли европейцев, которых они могли скальпировать, — это неизвестно, да и испуг наш был настолько велик, что мы об этом и не думали, а только ломали себе голову, что нам делать: лежать ли по-прежнему на земле и ждать, что будет дальше, или отправиться в дальнейшее путешествие, ежеминутно рискуя попасть в руки татуированных чертей. Мне кажется, что даже Аристотель, несмотря на его великий ум, не был бы в состоянии решить этот вопрос.

Баллантрэ обернулся ко мне; лицо его было покрыто смертельной бледностью, а зубы так и стучали; он не мог выговорить ни одного слова и только вопросительно взглянул на меня.

— Кто их знает, союзники ли это англичан или французов, — шепнул я, — но, во всяком случае, мне кажется, что нам надо отправиться снова в путь.

— Знаю, знаю, — ответил он. — Но рано или поздно мы, по всей вероятности, все-таки попадем к ним в руки.

И с этими словами он вытащил из кармана гинею, потряс ее в руках, взглянул на нее и затем бросился снова лицом на землю.

Я прерываю здесь мемуары полковника по той причине, что в последний описанный полковником день он с мастером Баллантрэ рассорился, и они продолжали свое дальнейшее путешествие каждый в отдельности. Я должен сказать, что то, что полковник рассказывал нам относительно этой ссоры, до такой степени неправдоподобно, что я не осмеливаюсь даже передать его рассказ. Знаю только, что, окончательно рассорившись, каждый из них пошел своей дорогой, и что тому и другому пришлось перенести множество невзгод, пока они не попали в форт С.-Фредерик, где корабль, шедший во Францию, взял их с собой.

Теперь я упомяну еще о двух фактах, которые, по моему мнению, весьма интересны. Первый факт это то, что мастер Баллантрэ во время своего скитанья, без полковника Бурке, зарыл все свои сокровища, так как таскать их с собой ему наконец надоело, но что места, где он зарыл их, никто и никогда не нашел и даже он сам, несмотря на то, что он сделал там особенную заметку. Второй интересный факт тот, что когда мастер Баллантрэ, вскоре после того, как полковник Бурке пришел в форт С.-Фредерик, пришел также туда, полковник встретил его как родного брата, и так как у Баллантрэ не было денег, чтобы заплатить за проезд на корабле, Бурке за свой счет перевез его во Францию.