— «Чибис-один», две восьмерки разрешаю, — откликнулся Мочалов, наблюдая, как истребители снижаются, меняя направление полета. В воздухе крепчал могучий слитный рев моторов. Солнечные лучи ослепительно блеснули на остекленных плексигласом кабинах. Истребители летели, плотно прижимаясь друг к другу. Их закругленные с острыми ребрами светлые крылья почти смыкались.

— С шиком идет Ефимков! — не удержался от восторженной улыбки Ломов. — Строй как на параде…

— Герою по-геройски и летать положено, — прибавил один из связистов.

Мочалов полагал, что звено свернет вправо и, описав круг, снизится для просмотра целей, но Ефимков со своими ведомыми на большой скорости приближался к центру полигона.

— Без холостого захода атакует, — удивился Мочалов.

Ломов торжествующе кивнул головой.

— Именно, товарищ майор, Ефимков никогда не делает холостого захода. Он и летчиков своих учит стрелять с ходу.

Мочалов оживился.

— Хороший стиль, — одобрил он. — Быстрота, натиск, чтобы все горело во время атаки. На войне зенитки не всегда давали возможность делать холостой заход.

В эфире опять возник голос Ефимкова — грубый, надтреснутый, требовательный:

— «Чибис-четыре», «Чибис-четыре», немедленно сократите интервал!

Окрик был адресован летчику приотставшего немного истребителя. Этот самолет вел лейтенант Пальчиков. Качнув крыльями, его истребитель приблизился к соседней машине.

— Атакуем! — загремело в приемнике, и было в этом голосе столько радостного волнения, что майор не мог сдержать улыбки: «Хорошо, Кузьма, хорошо, со страстью работаешь!»

В плотном строю на небольших интервалах самолеты мчались к земле, острыми носами метясь в мишени.

— Ог-го-нь! — скомандовал Ефимков.

Струйками вырвались из пушек трассы, и грохот выстрелов повторило горное эхо. Рассекая голубой воздух тонкими лопастями винтов, машины устремились вверх. Их светлые металлические тела поблескивали в лучах негреющего солнца. Мочалов неотрывно следил за уходящей группой.

— Молодец, Ефимков! Посмотрим, что звено Цыганкова покажет.

— Старший лейтенант тоже не лыком шит, — похвалил Ломов.

Звено Цыганкова появилось над полигоном через несколько минут. Оно атаковало не с ходу, как Ефимков, а сделав предварительно круг, но в действиях летчиков были и стремительность и точность.

— Атаковали отлично, — оценил Мочалов. — Но, — он поглядел на часы и неодобрительно поморщился, — расчет времени группа не выдержала, удар по цели нанесен с опозданием.

Когда гул удаляющихся самолетов смолк, майор вместе с Ломовым и двумя солдатами поспешил к мишеням. На снегу валялись мелкие щепки. Полигонщики стали отыскивать пробоины. Звено Ефимкова стреляло снарядами красной окраски, Цыганкова — желтой. Мочалов развернул лист со схемой расположения мишеней и отметил, в каких местах были сделаны пробоины. Число попаданий в обоих случаях давало право поставить группам «отлично». У Цыганкова на одно попадание было больше. Но Мочалов нахмурился и, обращаясь не то к Ломову, не то к самому себе, недовольно заметил:

— Нет, это не мелочь. Дальше так дело не пойдет. Будем серьезно говорить на разборе!

Покончив с делами, он попрощался с Ломовым и улетел в Энск.

Разбор полетов назначен в классе практической аэродинамики. Короткий зимний день уже на исходе, и в окна вливаются последние, особенно яркие солнечные лучи, будто стремящиеся отдать земле и людям всю силу своего негреющего света. В классе несколько узких, длинных, выкрашенных в коричневый цвет столов, с приставленными к ним высокими круглыми табуретками, черная доска и десятки нанизанных на специальную вешалку схем. Летчики эскадрильи расселись за столами.

Распахивается дверь, и в класс входит Мочалов. Офицеры мгновенно поднимаются.

— Товарищ командир, летный состав эскадрильи собран по вашему приказанию на послеполетный разбор! — голос адъютанта Нефедова звучит гулко.

Выслушав рапорт, Мочалов удовлетворенно кивнул головой.

— Товарищи офицеры…

Летчики сели. Майор подошел к схеме полигона.

— Итак, товарищи офицеры, сложность сегодняшнего задания заключалась… — Мочалов заговорил спокойно, ровным, негромким голосом. Летчики слушали его внимательно. Мочалов знал: сейчас они будут запоминать и взвешивать каждое слово, ни одной фразы нельзя произнести не обдумав. Стоит ошибиться в оценках, расхвалить чей-нибудь неудачный маневр или не сказать о мастерски выполненной атаке, и это возникшее внимание сменится недоумением и даже разочарованием. Опять в памяти всплыла последняя встреча с Зерновым. Мягко, по-отечески, генерал поучал: «Быть хорошим командиром нелегко». Мочалов посмотрел на летчиков.

— Перехожу к оценке полета, — сказал он после небольшой паузы, — оба звена действовали без ошибок в технике пилотирования. Лучшей оценки заслуживает звено капитана Ефимкова. Сидите, товарищ капитан, — махнул он рукой, видя, что Кузьма Петрович намеревается встать. — У капитана Ефимкова всем предлагаю учиться искусству маневра, стремительности атаки. А главное — Ефимков вышел к цели за две минуты до времени нанесения удара и успел точно по плановой таблице поразить мишени. Попадания отличные. Звено Цыганкова, — с ударением произнес майор фамилию старшего лейтенанта, — по слетанности замечаний не имеет. Маневр тоже был построен отлично. И попаданий на одно больше, чем у группы Ефимкова. И все-таки не могу вывести отличную оценку. Несмотря на меткий огонь, ставлю всего-навсего «хорошо». Если выражаться школьным языком — «четыре с минусом».