— Да, но кто же мог знать? — Не заметно было, чтобы Вестмар о чем-то жалел. — Однако едва ли Велем будет сильно завышать цену, если ему самому девушка обошлась в деревянную ложку!

— В деревянную ложку ему обошлась почти мертвая девушка! — возразила Милорада. — Сколько мы ее лечили, выхаживали! Сколько кормили, пока не похорошела! А теперь и посмотреть есть на что, и замуж отдать не стыдно! Ты-то хочешь замуж? — обратилась она к самой Ложечке, которая ставила на стол чеканный медный кувшин с греческим вином. Вино привез Вышеслав как подарок другому деду своего внука.

— Я не могу выйти замуж, — странно выговаривая слова, но вполне правильно отозвалась Ложечка. — Я посвятиль себя бог, и я не могу стать жена. Моя мать должна знать это.

Ложечка-Дарфине чрезвычайно удивилась, когда некоторое время спустя после памятного пира узнала, что датский конунг Хрёрек приехал не просто выкупить ее, но чтобы взять в супруги своему юному сыну.

— Королева Этне знает об этом, — подтвердил Хрёрек. — И она прислала с нами святого человека, аббата Брендана, чтобы он помог тебе принять решение. Он послан епископом Киараном для того, чтобы по просьбе королевы Этне разрешить тебя от монашеских обетов. Епископ согласился с тем, что если монастырь разрушен и прекратил существование, а ты осталась единственной наследницей твоего рода, Господь, вероятно, желает, чтобы ты исполнила долг перед своей семьей на земле.

— Но разве это возможно? — Дарфине впервые показала какие-то признаки удивления. — Святой отец! — Она заговорила на своем родном языке. — Ведь не монастырю я приносила обеты, но Богу. И даже если бы ни одного монастыря не уцелело в Ирландии, я по-прежнему остаюсь служанкой Божьей, где бы я ни была.

— Ты ошибаешься, дочь моя, — мягко возразил отец Брендан. — Ты не просто покинула монастырь — ты пересекла море. Думаю, тебе известен древний обычай, согласно которому осужденного на смерть сажают в лодку, завозят далеко в море и оставляют там одного, не давая ему ни весел, ни паруса, ни запасов еды и питья. Пребывая на грани смерти, он заглядывает в Иной Мир. И если Бог позволит ему вернуться на землю, это будет его новое рождение. Разве не то самое Господь сотворил с тобой? Без паруса и весел, без еды и питья он послал тебя за море, даже за несколько огромных морей. И разве ты не была почти что мертвой, но возродилась к новой жизни? Монахиня Дарфине умерла, я вижу перед собой новую Дарфине, дочь королевы Этне, которая нужна своему роду. Плавание за море очищает от всего прежнего. Теперь твоя дальнейшая судьба в твоих руках — пожелаешь ли ты вернуться в мир или снова искать приюта в одном из ирландских монастырей. Но ты должна помнить, что твоя мать хочет видеть тебя женой этого юного мужа знатного рода и наследницей родовых владений. К тому же Господь наш очень ясно выразил свою волю тем, как Он распорядился твоей судьбой. Он послал тебе болезнь, благодаря которой тебя не увезли далеко в Восточные Страны. Он вдохнул в души варваров милосердие, побудил их заботиться о тебе и лечить, дал возможность спокойно жить здесь в ожидании людей, которых послал за тобой. А когда воля Божия выражена так ясно, нам остается лишь следовать ей.

— Ты ведь не думаешь, что Хакон неподходящий жених для тебя? — добавил Хрёрек. — Всякий скажет, что он высокого рода, красив собой и настолько искусен во всем, насколько это возможно для его юных лет.

— Я исполню волю моей матери и Господа, который так добр ко мне. — Дарфине наклонила голову. — Я смогу повидаться с моей матерью?

— Весной, если все сложится хорошо, мы поедем в Коннахт и ты увидишь ее. Но я надеюсь, что мы справим вашу свадьбу еще до тех пор, сразу, как только сын хёвдинга примет выкуп за тебя.

Дарфине кивнула, взяла со стола опустевшее блюдо и вышла. Лицо ее было неподвижно, и никто не мог бы сказать, обрадовали ее или огорчили предстоящие перемены в судьбе.

Милорада, в пышном рогатом уборе старшей жрицы Макоши, зачерпнула из горшка две полные горсти пшеницы и осыпала младенца, которого держала на руках Остролада Вышеславна. Ребенок был завернут в нарядную рубаху отца, а мать его сегодня в первый раз предстала перед народом в рогатом уборе плодовитой женщины, и ее не слишком красивое лицо сияло гордостью и счастьем. Возле белого камня-жертвенника горел огонь, вокруг стояла вся женская родня с берегов Ильмеря и Волхова — от красного цвета их нарядного платья и уборов рябило в глазах, — а поодаль собрались мужчины.

Затем Милорада, жрица и бабушка, окропила внука водой:

Затем обошла вокруг матери и младенца с горящим факелом:

Люди, и до того наблюдавшие за ней в благоговейном молчании, затаили дыхание. Казалось, слышно было, как Милорада подула на темя младенца, покрытое золотистым пушком, подняла руку к солнцу и произнесла:

— Нарекаю тебе имя — Гостивит, Велемыслов сын!

Толпа ахнула и зашумела. В голосах было ликование, торжество — а еще волнение, тревога, даже возмущение. Домагость горделиво расправил плечи, засунув руки за нарядный тканый пояс с оберегающими узлами на кистях. Он знал, что его решение возмутит поозёр и особенно всю Вышеславову родню, но не собирался отступать. Под гул толпы отряд был доведен до конца, жертвы принесены, сам Домагость громогласно пригласил всех на пир в честь новонареченного Гостивита Велемысловича.

— Смел ты больно, сват Домагость, вот что я тебе скажу! — К нему пробрался Вышеслав, кипящий яростью. Он не мог открыто поносить собственного внука и оттого злился еще сильнее. — Ты бы еще Словеном назвал! Или Перуном! Чтобы все знали, что знатнее тебя на всем белом свете один Сварог! Надо же как бывает, что у людей совести нет!

— Ты о ком это, свате мой Вышеславе! — с добродушием и торжеством отвечал Домагость и даже обнял его за плечи, как любил делать сам Вышеслав, когда говорил кому-нибудь гадость. — Радуйся, Ладу и Макошь благодари, Рода и Рожаниц благодари! Во внуке нашем два старших рода сливаются, ладожский да ильмерский! И по отцу, и по матери внучок наш с тобой общий от князя Гостивита род ведет, как же ему и зваться, если не Гостивит? И кому же сие имя славное и честное носить, как не ему, внуку Домагостя и Вышеслава, правнуку Витонега и Мирослава, праправнуку Благочесты и Доброчесты, дочерей Гостивитовых? Никому иному! И никак иначе! В нем слава племени словенского возродится, он и тебя, и меня прославит! Радуйся, сват Вышеслав!