— Ого! — улыбнулся явно смущенный таким приемом Генрих. — Да ты просто Мерилин Монро.

Жена ослепительно улыбнулась, затем нежно поцеловала его в губы и покачала головой:

— Нет, милый, я намного лучше. Я выше и стройнее ее. Разувайся скорей и проходи в гостиную. Я приготовила тебе маленький сюрприз.

— Гм… — неопределенно произнес Боровский. — Интересно… Надеюсь, сюрприз будет приятным?

Жена кивнула:

— Уверена, что тебе понравится.

Боровский разулся, затем жена взяла его за руку и провела в гостиную. Он замер на пороге и удивленно произнес:

— Черт, вот это да! Это по какому же поводу?

— Просто, — ответила жена. — Просто потому, что я люблю тебя. Для меня это самый главный повод на свете.

В центре гостиной стоял столик, уставленный яствами. Боровский еще раз, с еще большим вниманием, хотя уже не так удивленно, оглядел столик и с усмешкой сказал:

— Да тут и выпивка имеется?

— Полусладкое шампанское, — отозвалась жена. — Ты сказал, что любишь его. Оно только что из холодильника. А там есть еще одна бутылка. Ну, пойдем же скорей!

Они прошли к столу. Помимо шампанского на столике расположились изысканные салаты, бутерброды с красной и черной икрой, а также апельсины, бананы и несколько плиток шоколада.

— Садись! — сказала жена.

Боровский покорно уселся на диван. Она обвила его шею гибкими руками, притянула к себе и быстро поцеловала. Затем отпрянула и, глядя на него своими лучистыми глазами, сказала:

— Я хочу понравиться тебе. Говорят, что пусть к сердцу мужчины лежит через желудок. Эти салаты я сделала сама.

— Уверен, что они очень вкусные, — весело отозвался Боровский. — Ты ведь у меня талантливая.

— Ты еще не знаешь обо всех моих талантах, — проговорила жена глубоким, хрипловатым голосом. — Но об этом потом. А сейчас…

Она убрала руки с шеи Генриха, взяла со стола бутылку и протянула ему:

— Начнем пирушку. Открывай!..

До второй бутылки дело не дошло. Шампанское вскружило Боровскому голову, но еще больше у него кружилась голова от тонкого аромата духов жены, от вида ее стройных плеч, от ее улыбки и от ее губ, скользящих по его щеке и то и дело прижимающихся в поцелуе к его губам. Он почувствовал дьявольское возбуждение.

— Вот теперь я вижу, что нравлюсь тебе, — прошептала жена, проводя нежными пальцами по его брюкам. — Ты представить не можешь, как много это значит для меня.

Она расстегнула зиппер на его ширинке, и ее пальцы стали еще ближе и нежнее. Боровский почувствовал, как у него бешено заколотилось сердце. Та девушка на деревенской дискотеке была единственной женщиной, которой Генрих по-настоящему овладел. Потом он еще дважды пробовал — с бывшей одноклассницей, которая, как выяснилось на свидании, все школьные годы сходила по нему с ума, и с проституткой, которую порекомендовал ему Олег Риневич, и оба раза потерпел фиаско. Возбуждался он быстро, но уже через несколько секунд возбуждение проходило. Он ничего не мог с собой поделать.

Было во всем этом и еще кое-что. То, в чем Генрих боялся признаться даже самому себе. Время от времени на Боровского накатывала страшная тоска, которую он не мог, да и не пытался объяснить. Иногда во сне он, казалось, находил источник этой тоски. Ему виделось тонкое лицо с удивленно распахнутыми глазами и рассеянной полуулыбкой.

Проснувшись, Генрих испытывал жгучий стыд и старался как можно скорее позабыть и про это лицо, и про свой сон. До встречи с будущей женой ему это плохо удавалось.

Увидев на конкурсе настоящую красавицу, он и впрямь поверил, что влюбился. Да в нее и невозможно было не влюбиться. Она была настоящим и стопроцентным воплощением всего лучшего, что только может быть в женщине. Красивая, стройная, изящная, с лицом, источающим загадку и обещающим неземные блаженства. Именно такой Боровский ее увидел в первый раз. И такой она запала ему в душу. И тогда же Генрих твердо решил для себя, что обязательно женится на этой женщине. Чего бы это ему ни стоило.

Но в ночь накануне свадьбы Боровскому вновь приснилось лицо, которое приходило к нему в сновидениях все последние годы. Но на этот раз оно было еще грустнее и еще недостижимее, чем всегда. Проснулся Боровский в холодном поту. На него вновь накатила тоска. А помимо этого в измученное сердце Боровского закралась паника. Что, если он снова окажется не на высоте? Что, если все его нежные чувства к этой девушке — просто суррогат, заменитель чего-то более главного, что предназначено ему судьбой? Что, если истинная любовь прячется от него в этих тоскливых снах, одновременно маня его к себе и отталкивая?

И тогда Боровский сказал себе: «Мне нужен перерыв, чтобы обдумать все, что со мной происходит». Он решил отменить свадьбу, но увидел пылающее от волнения и сладостного предчувствия лицо невесты, ее лучистые глаза, ее смущенно-радостную улыбку и не решился.

На свадьбе Боровский вел себя просто по-свински и вполне это сознавал. Он намеренно напивался, чтобы оказаться к ночи совершенно «недееспособным». Это была хоть какая-то передышка. В глубине души Боровский вполне сознавал, что совершает глупость, что проблему таким образом не решишь, но ничего не мог с собой поделать.