– Я посмотрю, что у меня есть в запасе.

– Особенно красная. В прошлом году клубнику съели сразу.

«Причем монахини старались не меньше гостей», – немилосердно думает Зуана.

– Сделаю, что смогу, но эту краску нам присылает епископ, сами мы ее не делаем, а у меня почти ничего не осталось.

Тут Зуана снова ловит взгляд Серафины. Они уже говорили об этом в аптеке: в мире за стенами монастыря краситель из кошенили – настоящее сокровище, которым за бешеные деньги торгуют испанцы, привозя его из Нового Света; он так дорог, что, только став единственным аптекарем епископа, СантаКатерина смогла рассчитывать на нечастые «подарки» из дворца. И репутация кошенили вполне заслужена, ибо все, к чему она ни прикоснется – от кардинальской мантии до женских губ, – обретает стойкий и яркий красный цвет. Федерика, надо полагать, слишком редко заглядывает куданибудь, кроме своих духовок, иначе заметила бы, что у монахинь, налегавших на марципановую клубнику, в первые дни Великого поста губы алели столь же соблазнительно, как и у придворных дам.

Зато Юмилиана все видит и все замечает. Но подобные проступки кажутся ей слишком мелкими, чтобы тратить время на борьбу с ними, по крайней мере пока. Она хмурится, глядя на Зуану. В ней она видит свою противницу в подобных вопросах, и совершенно справедливо, хотя и по иной причине. Зуане краска нужна не меньше, чем Федерике, но лишь потому, что ей совсем недавно попались описания лекарств, в которых используется кошениль, в частности для лечения лихорадки, но пока не представилась возможность их опробовать, Зуана не хочет расставаться с драгоценным запасом ради горстки карнавальных сластей.

– Разве мы не можем раздобыть еще? – Замечание хозяйки кухни адресовано аббатисе. – Оно того стоит, даже если придется потрудиться.

– О да. В прошлом году в парлаторио несколько месяцев только и слышно было, как все рассыпались в комплиментах нашим сладостям, – ничуть не раздавленная предыдущим поражением, с новой силой бросается в спор сестра Аполлония.

– Сделаем все, что сможем, – снисходительно отвечает аббатиса. – Сестра Зуана уже работает над новым заказом епископа. Уверена, благодарность его святейшества вновь будет щедрой. Как продвигается работа?

– В течение следующей недели снадобья будут готовы. – Зуана делает паузу, а затем добавляет: – Мне очень помогает наша новая послушница, она способна и предана делу.

Не менее шестидесяти пар глаз поворачиваются к среднему ряду скамей, где сидит Серафина. Пока все оглядываются, Зуана замечает, как лицо сестрынаставницы вспыхивает гневом.

– Что ж, это приятная весть. Похоже, наш Господь неисповедимыми путями возвращает возлюбленных Им молодых овечек в свое стадо. – Голос аббатисы истекает молоком и медом. – Остается лишь надеяться, что ее больное горло исцелится как раз к началу нашего карнавального концерта. Право, жаль, если молодой девушке придется сидеть одной в своей келье, когда весь монастырь будет радоваться и веселиться. Так ведь, дитя мое?

И Серафина, захваченная врасплох столь неожиданным вниманием, торопливо опускает голову, чтобы скрыть зардевшиеся щеки.

– Негоже давать послушнице повод для гордости, когда ей только предстоит научиться смирению.

– Я просто сказала правду. Она умна и быстро учится.

Комната для собраний пустеет, но Зуана задерживается, получив от аббатисы знак.

– Да, бунтарки нередко таковы. Тем не менее община только выиграла бы, если бы ее «способности и преданность делу» удалось перенаправить к ее горлу. Вы с ней беседуете, я полагаю.

– Да, когда это необходимо.

– Только когда необходимо?

Зуана смотрит на головы львов на подлокотниках большого орехового кресла и замечает, как истерлись их гривы за сотни лет прикосновений беспокойных пальцев. Оно и понятно, руководить таким количеством душ – дело нелегкое.

– Раз она должна помогать мне и приносить пользу общине, то есть вещи, которые она должна знать, вопросы, которые ей приходится задавать, а мне – давать на них ответы.

– И?

Зуана молчит, но затем не выдерживает:

– И ее голос, когда она говорит, вполне чистый.

– Интересно, – кивает аббатиса. – Даже сестра Юмилиана находит для нее время. И больше, чем можно было ожидать. Возможно, для нее это вызов. Она говорит, что в девушке есть сила, но душа ее закрыта плотно, как сжатый кулак.

– Если ктонибудь и сможет его разжать, то только наша добрая сестранаставница.

– Совершенно верно, – сухо подтверждает аббатиса.

В другое время они могли бы поговорить об этом, обсудить неодобрение Юмилианы и ее возможное влияние на монахинь хора, но теперь ясно, что у аббатисы иное на уме.

– Я написала ее отцу письмо, в котором сообщила о состоянии дочери и спросила, не следует ли нам знать чтонибудь еще, что помогло бы нам справиться с ее скрытностью. Но ее семья в отъезде и будет назад лишь через несколько недель. Кажется, поговаривают о браке младшей дочери с юношей из благородной флорентийской семьи, – вздыхает аббатиса, как будто разочарованная этой новостью. – Скажи мне, в первую ночь, когда ты давала ей лекарство, ты не заметила чегонибудь у нее в сундуке?