– Евгения, не могла бы ты…

Тут и она замечает их присутствие и оборачивается.

– Сестра Бенедикта, – склоняет голову Зуана, – я привела новую послушницу, чтобы она могла услышать хор.

– А! – И лицо маленькой женщины вспыхивает удовольствием. – Ах да, да! Голос из Милана. Проходи же, проходи. Мы тебя ждали.

Но девушка не двигается.

– Добро пожаловать. О, посмотрика. Да ты уже совсем взрослая. Месячные уже начались, да? И голос устоялся? – Бенедикта умолкает, кажется, даже не обратив внимания на то, что ей не ответили. – Ты умеешь читать ноты? Может быть, тебя не учили, но ты не беспокойся – это совсем не так трудно, как говорят. Да ты голосом схватишь все быстрее, чем умом. Я набросала тебе в псалме партию для верхнего регистра, но ее легко можно переделать, если окажется, что голос у тебя поглубже. Она вот такая…

И Бенедикта открывает рот и напевает несколько нот, которые выходят у нее еще стремительнее, чем слова, так что Зуане, по крайней мере, кажется, что уловить их просто немыслимо. Серафина же явно слушает, хотя и не отрывает глаз от пола.

Бенедикта останавливается.

– Это не слишком высоко для тебя?

В наступившем молчании ктото из хора хихикает, и это слышат все, кроме сестры Бенедикты.

– Что такое? В чем дело? Тебе плохо?

– Я больше не пою, – говорит наконец послушница таким сиплым и надтреснутым голосом, какого Зуана у нее еще не слышала.

– Но почему? – Бенедикта подходит к ней и, не обращая внимания на Зуану, хватает девушку за руки. – Оо, какая ты холодная. Ты что, была на улице? Ничего удивительного, что у тебя пропал голос. Это все холод. Здешний ветер часто похищает самые лучшие голоса. А может, все дело в усталости после долгого пути. Ты должна заботиться о себе и делать все, что тебе говорит сестра Зуана. Хотя Господь даровал ей весьма посредственный инструмент, зато компенсировал этот недостаток талантом помогать другим. – И она награждает Зуану добродушной улыбкой. – Евгения, – поворачивается Бенедикта к хору, – подойди. Спой партию нашей новой послушницы, чтобы она повторяла ее про себя, пока не вернется ее голос.

В первом ряду юная Евгения, которая едва не засыпала прошлой ночью в церкви, теперь весела, как только что оперившийся воробышек. Пока она ерошит перышки, готовясь запеть, Зуана замечает легкий намек на кудряшку, высовывающуюся изпод ее покрывала, без сомнения, дань изменению образа аббатисы.

– Воспрянь, пресветлый Иерусалим…

Слова в ее устах превращаются в полированное серебро. У нее есть молодость, один из лучших голосов в хоре, здоровый аппетит к сплетням и интригам монастырской жизни. Шестью месяцами раньше она пришла в лазарет к Зуане, прихрамывая изза шипа в пятке, застрявшего там с тех пор, как она наступала босиком на терновый венец, дабы разделить страсти Христовы. Только нога стала болеть слишком сильно, и ей захотелось шип вытащить. Неделю спустя в часы рекреации она уже вовсю гонялась за белками в саду, и ее хорошее настроение заражало и вдохновляло куда сильнее, чем нерешительные попытки умерщвления плоти. С тех пор Зуана испытывала к ней определенную нежность.

– …Аллилуйя.

Человек знающий сказал бы, что Евгения слишком долго держит последнюю ноту, точно птичка, защищающая свою территорию от возможного покушения соплеменников. Но в церкви ее пение наверняка заставит коекого из молодых пересмотреть свое представление о рае.

Теперь все взгляды устремлены на Серафину. Та стоит, вытянувшись, осунувшаяся, бледная, кожа почти серая, и смотрит прямо перед собой. Медленно она нагибается вперед, обхватывая рукой живот.

Когда она поднимает голову снова, Зуане на мгновение кажется, что девушка смеется; есть чтото похожее в том, как она переводит дыхание. В хоре ктото нервно хихикает. Зуана слишком поздно понимает, что происходит.

Серафина открывает рот, и оттуда в сопровождении рыгающего звука тугой струей вырывается желчь.

Глава пятая

– Выпей.

Девушка трясет головой.

– Это всего лишь вода с имбирным настоем.

– В таком случае выпей сама.

Зуана берет глиняный горшочек и отпивает глоток.

– Спроси любую из сестер – мои яды работают быстрее, чем мои лекарства. Если я еще стою на ногах, значит, можешь быть уверена: снадобье безвредно. – Она делает второй глоток, потом ставит горшочек перед девушкой. – Делай как знаешь, но, если хочешь, чтобы тошнота прошла, мой тебе совет – выпей.

Как Зуана и надеялась, от легкого нетерпения в ее голосе взгляд девушки вспыхивает. Она берет горшок и начинает нить, сначала понемногу, потом большими глотками. Обе молчат, Зуана деловито прибирает бутылки и мерные емкости. Обернувшись, она видит, что к щекам девушки возвращается румянец.

– Лучше?

– Что это было?

– Я же тебе сказала. Корень имбиря. Он полезен для желудка.

– Я про отраву прошлой ночью.

– А… белладонна, аконит, кашица из листьев тополя, маковый сироп.

– И от чего же меня сейчас так тошнит?

– От мака, наверное. Похоже, он дольше всего не выходит из тела.

Серафина сидит на подоконнике в аптеке. За окном, довольно далеко, лежит простой клочок земли, который служит обители кладбищем: ряды аккуратных деревянных крестов, как точки в конце каждой истории о выполненном долге. Показывая девушке монастырь, Зуана не повела ее на кладбище и не хотела бы, чтобы та сейчас его заметила.

– А сны ты видела?

Та медленно кивает, явно не зная, говорить или нет. Зуане хорошо памятна эта скрытность: в первые дни ужас заточения заставляет казаться подозрительными даже самые простые знаки внимания и доброты.