Наконец они достигли первой двери, задев деревянные балки распорок, установленных в месте расчищенного завала. Выскочили из лабиринта, и Загорский снова навалился на дверь. Эта поддалась и закрылась. Тогда Крот приложил все усилия, чтобы опустить массивный запор — подхватил большой обломок бетона и принялся колотить по его неподатливой ручке.

— Ты что творишь?! — закричал так ничего и не понимающий Борщов. — Ее же потом не открыть совсем!

— И хорошо!

Он, наконец, запер дверь и обессилено рухнул на пол, прислонившись к этой двери спиной, выдохнув:

— Вот и все!..

— Псих чертов! Ты можешь, наконец, объяснить, что там такое?! — заорал Борщов.

Загорский мотнул головой, чувствуя, что не в силах что-то говорить.

— Зачем ты меня искал? — прохрипел он после паузы.

— Тебя комендант срочно хочет видеть.

— Зачем? Я же вроде недавно…

И тут мощный удар с той стороны сотряс только что закрытую дверь. Загорский в ужасе возопил, чувствуя, что последние остатки рассудка вот-вот покинут его сознание. Вскочив на ноги, он бросился к так же кричащему и перепуганному Борщову. От страха они даже обнялись и вместе уставились на дверь.

— Мать твою, да что же там такое?! — взвизгнул Василий.

— Это… Это… Н-н-наверное… Балка упала… Которую мы з-з-за-дели… И п-п-по двери… — заикаясь пробормотал Крот, изо всех пытаясь заставить себя поверить в эту версию.

— А если нет? — дрожащим голосом зашептал Борщов. — Эта дверь ведь открывается и с той стороны тоже…

Четыре наспех изготовленные могильные таблички. На трех — православные кресты. На одной — полумесяц. Это могила Мусаева. Он мусульманин. А остальные… Скворцов, Кошевой, Велисов… Ничто не разделяло их. Одна присяга. Одна Родина. Одна пережитая страшная мировая катастрофа на одной общей для всех планете. И одна дата смерти, в конце которой стоял год. 2033-й.

Похоронная команда устремила в небо стволы автоматов. Раздался залп. Еще один. Третий. И четвертый. Патронов в красноторовской колонии было много. Гораздо больше, чем людей. Возможно, больше, чем людей на всей Земле. Зачем их жалеть? О патронах, конечно, речь. Не о людях…

Стечкин мрачно смотрел на свежие холмики могил позади бывшего автопарка. Можно, конечно, думать, что потерять в бою четырех человек убитыми и девятнадцать ранеными при потерях противника до полусотни только «двухсотых», это успех. Можно так считать. И утешать себя этим. Но гвардии майор Павел Стечкин так думать не мог. Он знал этих парней столько лет. И одному покинувшему своих грешных чад Богу было известно, через что им довелось пройти, когда вся цивилизация провалилась в жуткую бездну апокалипсиса. Наверное, им самим до конца было неведомо, что они пережили за все эти годы и как важны стали друг для друга. Это был первый настоящий бой. И первые потери не от болезней и всей той заразы, что окружала их крохотный обитаемый мирок. Впервые майор Стечкин столкнулся с тем, что после общечеловеческого самоубийства люди снова убивали людей. Не радиация. Не крабы. Не химические туманы. Не голод. Люди!

И он, наверное, впервые в полной мере ощутил тяжкий груз ответственности за жизни вверенных ему судьбой жизней. И смерти.

Он все думал о том, а можно ли было всего этого избежать? И, конечно, думал о своем роковом выстреле там, на пляже, возле полигона. Может, именно он поспешностью своего решения погубил этих парней? Инстинкт указательного пальца, так ведь Боря Колесников сказал? У нас полно оружия. А оружие рано или поздно будет пущено в ход. И начнется карнавал смерти. Хотя, что может значить эта стычка после того, что прокатилось годы назад по всему миру? А с другой стороны, может, сейчас две последние группы выживших встретились, чтобы добить друг друга и освободить, наконец, этот мир от человеческого существа окончательно…

— Василич, — тихо проговорил подошедший к нему Колесников.

— Да, Борь, чего? — не сводя глаз с могил, буркнул майор.

— Вестовой снизу пришел. Сказал, что люди собрались в актовом зале. Ты должен выступить.

— Я знаю. От Михеева есть вести?

— Нет пока. Но ты же знаешь, этого Самохина не так просто уговорить.

— Н-да… бюрократ чертов. А еще в погонах… Ладно, командуй. Уходим в бункер…

Похоронная команда и те, кто вышел на поверхность проститься с павшими воинами, стали покидать кладбище. Кто-то на ходу оборачивался, бросал прощальные взгляды на могилы товарищей. Майор уходил последним. Перед этим он водрузил на голову свой черный берет, принял строевую стойку «смирно» и отдал могилам воинское приветствие.

— Когда-нибудь мы обязательно встретимся, братишки, — сказал он, уходя.

«Что-то я зачастил сюда в последнее время. Не к добру, небось…»

Такие мысли о кабинете Главы общины Пятого форта Самохина вклинивались в рой жутких образов, которые еще будоражили разум и холодили душу. Саша Загорский сидел, сгорбившись на стуле, и сжимал коленями свои сомкнутые ладони. Наверное, если этого не делать, то руки снова начнут предательски дрожать. Ну с ладонями понятно. А вот что делать с застывшим ужасом на лице и бегающими глазами под линзами очков?

— И что за канитель опять, с тобой приключилась? — Самохин хмуро смотрел на Диггера, сложив перед собой на столе руки. — Ну, чего молчишь-то?

— А чего говорить… — сделав глубокий вдох, выдавил Александр, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Да ничего не случилось, собственно…

— Да что ты? — криво усмехнулся Самохин. Он медленно выдвинул ящик стола, извлек оттуда остатки какой-то книги. Оторвал кусок страницы. Какое-то время разглядывал вырванный текст. Затем стал насыпать из кисета табак.