— Не всё. — Я коснулся существа дела. — Она приобрела сенатора Конклинга.

От этой реплики паруса Лукреции слегка обвисли, но уже вскоре снова наполнились ветром.

— Верно. Но я даже представить себе не могу, что это может дать любому из них. Скорее всего, ничего, поскольку оба пребывают в законном браке.

— Развод?

— У нее есть повод. Бедняжка. Никто ее не осудит. Я имею в виду, что Билл Спрейг невменяем, он пьет как сапожник и просто опасен. Но госпожа Конклинг — истинная леди.

— Значит, в январе будущего года в этой комнате будет принимать госпожа Конклинг. — Я кивнул в сторону госпожи Грант, чьи глаза сверхдипломатично следили за всеми гостями сразу.

— Я в этом вовсе не убеждена. — Лукреция Гарфилд отказалась от кларета, которому я воздал должное (и, боюсь переусердствовал, рука снова дрожит, хотя лихорадка, тревожившая меня последние дни, прошла). — Я бы сказала, что во главе этого стола будет сидеть госпожа Блейн, бедняжка. У нее такой светлый ум. Но шестеродетей! Я хочу сказать, что она не знает покоя.

— Но мистер Блейн не генерал, а насколько мне известно, теперь выбирают только генералов.

— Сенатор Конклинг тоже не генерал, но на него пал личный выбор президента. — Первое указание на то, что Грант отдает кому-то предпочтение. — Я не хочу этим сказать, что генерал Грант думает вмешаться в отбор кандидата, — продолжала Лукреция. — это не в его стиле. Но он хочет, чтобы выдвинули кандидатуру сенатора Конклинга. Если же Конклинга не выдвинут — а его, конечно, не выдвинут, и тому немало причин, в том числе и бедняжка Кейт, — то Грант хотел бы видеть президентом государственного секретаря Фиша, но его тоже не выдвинут. Поэтому кандидатом будет Блейн, так думает мой муж, — добавила она, впервые перестав выступать в роли независимого эксперта и признав, что она вращается на орбите вокруг солнца-Г арфилда.

Жена французского дипломата больше смеялась, чем смешила. Хотя и вполне тактично, она подтрунивала над лидерами нашей великой республики; должен признаться, что, глядя на мрачного маленького президента, сосредоточенно жующего жареную говядину (самое замечательное из услышанного мною о Гранте то, что он не выносит вида крови и не ест «ничего, что ходит, — как он выражается, — на двух ногах», исключая, таким образом, из своей диеты дичь и людей), на тучных мрачных государственных мужей, облаченных в старомодные черные сюртуки (Эмма совершенно права: запах от плохо вымытых и нечищеных вашингтонских политиков отменно тяжелый), на перенаряженных прихорашивающихся дам, точь-в-точь фермерских жен на маскараде, — я не мог не согласиться с тем, что нашей светской сцене определенно не хватает того, что Макаллистер именует словечком стил.Но если для себя я нахожу вполне естественным отпускать на сей счет едкие замечания, то слушать то же самое из уст безусловно второразрядной французской дамы для меня совершенно непереносимо.

— Сила этой республики, — наставительно вещал я переливающимися французскими периодами в духе Шатобриана, — в том, что она находит вождей во всехклассах общества, особенно в военное время. Естественно, вы скажете, — бедняжка ничего не собиралась говорить, — постоянно меняя лидеров, мы лишаемся возможности упрочить собственное величие и установить должную иерархию, но — никогда об этом не забывайте, — поступая таким образом, мы избегаем тиранического правления. — По-французски я могу говорить такие вещи часами. И в самом деле, однажды я даже состязался в Сент-Гратиене с романистом Флобером, к которому прилипло ласковое прозвище l’idiot. Послушав нас обоих в течение часа, меня — в роли глупенького добрячка Панглоса, и Флобера — в роли дурачка, с его восторженными тирадами, в которых не найти ни одной оригинальной мысли («Обожаю готику! Она так возвышает!») и которые произносятся с пугающим подергиванием лица и непроизвольными судорогами тела, принцесса Матильда приходила от нас обоих в неподдельный ужас. Когда кончился обед, французская дама исчезла — к вящему моему облегчению.

Дамы удалились, мужчины встали из-за стола. Меня разыскал барон Якоби.

— Я прихожу в отчаяние при мысли, что ваша дочь и вы, сэр, не намерены навсегда остаться в этом городе.

— Я тоже опечален. Нас здесь так восхитительно принимают. — Барон говорил по-немецки, я на этом языке объясняюсь не вполне свободно.

— Я, конечно, прочитал ваше эссе о последних днях императора Наполеона… — Уловив злые огоньки в глазах барона, я поспешил столкнуть его с этой дорожки.

— Абсолютная дребедень, — сказал я. — Но одним журналом «Нейшн» сыт не будешь.

— Я восхищен вашим «Кавуром». Я был знаком с ним. — Этот миниатюрный человечек удивительно начитан; он со знанием дела заговорил о Кавуре, упомянул старую мою статью в «Норт америкэн ревью», спросил, знаю ли я нынешнего редактора этого журнала. Я с ним не знаком.

— Блистательная личность, замечательный ученый-историк…

Нас прервал добродушный Блейн:

— Что это за странный язык я слышу?

Барон Якоби перешел на английский, сказал Блейну о нашем восхищении редактором «Норт америкэн ревью».

— Знаете ли, я слышал, что о его отце Чарлзе Френсисе Адамсе поговаривают как о возможном лидере вашей партии. В том случае, разумеется, если вас, мистер Блейн, не выберут в преемники генерала Гранта. — Для дипломата, подумал я, это довольно дерзкое замечание, но дерзость, очевидно, вполне в стиле барона Якоби.

— Мой дорогой барон, я понятия не имею, как и все прочие, за исключением всемогущего, достанется ли мне чаша сия и отопью ли я из нее. — Блейн умеет говорить в забавном комическом тоне, искусно пародируя витиеватую манеру речи американских государственных деятелей, напоминающую тирады торговцев снадобьями от змеиного яда на карнавалах и ярмарках. — Скажу вам кое-что. Если еще одного Адамса когда-нибудь выберут президентом, то он нанесет своей партии столь же смертельный удар, какой нанесли два предыдущих. Покажите мне президента Адамса, и я скажу вам, кто погубит любую партию.