— Этого добились вы. Уж не знаю как. Он хочет вам доказать, что он…

— Что именно?

— Чего-то стоит. Способен чего-то добиться. Дело, конечно, не в этом. Он легко может стать, кем захочет. И кстати говоря, станет. Теперь.

— И вдохновил его я?

Дениз кивнула.

— Он уважает вас. И немножко вас побаивается. И очень хочет произвести на вас впечатление. Как и я.

— Вы очень добры, говоря такое обо мне. — Глядя на нее в этой — какое слово мне употребить? — вакханалии света, сфокусированного в мгновении, которое уже безвозвратно исчезло сейчас, поздно вечером, когда я пишу эти строки, я испытал ужас при мысли, что никогда больше не буду столь счастлив ни с кем, кого я так… нет, слово «люблю» слишком связано с болью, да и с чем-то банальным — кто одаряет меня такой радостью. Она копия моей Эммы, но в отличие от Эммы не является частью меня, и это существенное различие превосходно смягчает остроту чувств.

Но, как всегда, всему приходит конец. Макаллистер увел Дениз. Эмма танцевала с каким-то отдаленным родственником Асторов, а я медленно прогуливался среди камней вдоль кромки моря под руку с Джоном — дело не столько в привязанности, сколько в том, что ноги у меня стали ужасно слабыми и я боюсь упасть.

— Вам нравится Ньюпорт, сэр? — Сам вопрос предполагал, что мягко выраженное отрицание прольет бальзам на эпгаровскую душу. Но я отвечал восторженно, благославлял море, погоду, коттеджи и даже Сэнфордов.

— О, онавосхитительна, а ее отец…

— Состоит, конечно, с вами в родстве? — Пожалуй, я слишком стремительно оборвал тему родства. — Замечательно, что у Эммы появился такой друг. — Я замолчал, чтобы перевести дыхание, полюбоваться чайками и парусами. Какое-то мгновение я не мог отличить одно от другого. Причуды перспективы, яркое сияние моря и неба, уничтожив линию горизонта, сделали далекие паруса неотличимыми от чаек, превратив их в белые точки в свободном полете на фоне нестерпимой голубизны мироздания.

— Миссис Сэнфорд удивительно добра. — Джон откашлялся. Я осторожно присел на камень, сделал намеренно глубокий вдох, наполнив легкие морским воздухом, лучшим, на мой взгляд, тонизирующим средством. Джон расправил громадный белый носовой платок, расстелил его на мху и лишайниках возле моего камня, сел, скрестив ноги, и посмотрел на меня; при этом его адамово яблоко загадочно и равномерно задвигалось, как поршень парового двигателя Корлисса, и, кажется, столь же бесцельно.

— Но вы бы предпочли, чтобы Эмма поехала в Мэн.

— Моя родня, конечно, рассчитывала на ее приезд. Но я вижу, что здесь ей больше по вкусу. — Желая, видимо, мягко осудить, Джон сказал это с грустью. Хотя и представитель рода Эпгаров, он не может оставаться равнодушным к ослепительной роскоши Ньюпорта в отличие от наверняка довольно сдержанной обстановки курорта в штате Мэн.

— Эмма здесь чужая, и, хотя у нее есть отец, а также будущий муж, — я нежно улыбнулся своему будущему зятю, — у нее нет друзей, нет ощущения принадлежности к этой стране. Дениз, то есть миссис Сэнфорд, — с моей стороны такие оговорки неуместны, — дает ей это чувство, дарит дружбу, а женщины нужны друг другу, и мы, мужчины, никогда не можем этого понять.

Всю эту чепуху я произносил с бесстрастной серьезностью; нечто вроде изречения на камне, выкопанном у подножия Синая.

— Надеюсь, — сказал Джон, изрядно меня удивив, — что я не теряю Эмму.

— Вы видите такую опасность?

— Это не та жизнь… — Он повел рукой в сторону резвящейся знати, прогуливающейся среди камней и танцующей под деревьями. — Я хочу сказать: наша семья живет другой жизнью.

— Разве Эмма вам сказала, что ее не устраивает ваша семья?

— Нет, нет. Ваша Эмма ангел. Она удивительно тактична. Но и удивительно скрытна.

Не могу объяснить, почему у меня вошло в привычку считать Джона недалеким, хотя он вовсе не таков. Полагаю, меня ввели в заблуждение его социальная ограниченность и отсутствие воображения. Он внимательный наблюдатель всего, что касается его непосредственно (правда, такое можно сказать о ком угодно).

— Я не выдам секрета, Джон, если скажу: мы оба, Эмма и я, предпочли бы, чтобы вы подумали о возможности обосноваться когда-нибудь в Париже. — Наконец-то это было произнесено вслух.

Джон ответил мгновенно и многообещающе:

— Я сам только об этом и мечтаю. И я не раз говорил Эмме. — Забавно, что Эмма не сказала мне ни слова. Время от времени она говорит, что попробует как-нибудь намекнуть Джону о переезде в Европу, но она мне ничего не сказала о том, что он сам мечтает предпринять такой шаг.

— Но ваша семья… — Не было нужды договаривать.

— Семья с этим примирится. — Это прозвучало весьма сухо и даже нелояльно по отношению к клану Эпгаров. — Мне придется заново устраивать свои дела, отделить долю от братьев. И подыскать работу…