Шрифт:
– Да вы же сами... – начал Гордеев.
– Пленки? – усмехнулся Локтев. – Нюшка, подай сюда пленки.
Нюша принесла кассеты.
– Возьмите на память, – сказал Локтев. – Я не собирался вас шантажировать. Ни вас, ни кого бы то ни было. Это называется методом провокации. Я еще раз убедился, что людей хороших нет. Вы все это творили сами. Но когда вас ткнули мордой в ваше же дерьмо...
– Слушайте, – вдруг улыбнулся Гордеев, – вам бы ассенизатором работать. Вас только дерьмо и интересует.
Локтев растерялся.
– Знаете, если хотите из людей вытащить то, что вас так волнует, проще дать им слабительное. Но если хотите от людей добра – вот тут посложнее будет, правда?
– Пошел вон, – сказал Локтев.
– Конечно. Вон отсюда, карету мне, карету. Тут сортиром воняет.
Он снова взял кейс и теперь уже решительно направился к выходу.
Перед самой дверью не удержался, обернулся, посмотрел на Лику. Локтев ей что-то говорил. Но она его слушала невнимательно.
И это Гордеев считал своей огромной победой.
Антоненко действительно появился в прокуратуре в половине второго.
На удивление быстро они оформили все документы и помчались в Бутырский изолятор.
– Что ты ему скажешь? – спросил Антоненко.
– А что я ему скажу... Поблагодарю.
– Ты?! Его?!
– Я. Его.
– Да это он у тебя в ногах должен валяться. Это ты его от тюряги спас. А может, и от «вышки».
– Все это фигня, – философски заметил Гордеев. – Он меня спас от более страшного.
– От чего?
– «Живой труп» читал?
– В школе.
– Боря, мы временами просто не живем, понимаешь? Мы существуем. Так, получувства, полурадости, полубеды. А эти ребята жили. Они знали, что такое воинский долг, что такое братство, что такое мужество, честь...
– О! Куда тебя занесло...
– Прекрати. Мы же на каждое настоящее и чистое найдем огромную кучу... дерьма. Давай не будем.
Антоненко пожал плечами.
– А вот если я на Зойке женюсь, это настоящее будет?
– Дурак, – рассмеялся Гордеев.
Игорь вышел к ним бледный, строгий, даже траурный. Вовсе не так люди выходят из этих скорбных стен.
Он остановился возле Гордеева и Антоненко. Потоптался, теребя в руках сумку с вещами. Потом сказал Гордееву:
– У меня деньги есть, я вам заплачу. Вы мне скажете сколько.
– Ладно, – махнул рукой Гордеев. – Вот его благодари.
– Спасибо, – сказал Игорь Антоненко.
– Да чего там, – растрогался Борис.
– А можно я тебя о чем-то попрошу? – спросил Юрий.
– Костюм сшить?
– Это тоже.
– А что еще?
– Давай обнимемся, – сказал Гордеев.
Антоненко ошалело посмотрел на друга.
Игорь вскинул глаза. Гордеев беззащитно улыбался.
Они шагнули друг к другу...
Глава 41
...Они обнялись.
И словно не было этих долгих лет. Словно эти годы просто чикнули и выбросили в корзину. И не надо было ничего говорить. Вспоминать, рассказывать наперебой, как они прожили друг без друга, как отвыкали от своей половины. Потому что они не отвыкали и не жили друг без друга.
Но – люди есть люди. Были какие-то правила, какие-то традиции. Надо было выпить за встречу. Надо было посидеть и поговорить.
Игорь сбегал и принес водки. Николай достал тушенку, хлеб, даже сладкие перцы.
Они пили водку, закусывали, но, казалось, даже не чувствовали вкуса. Они смотрели друг на друга, прямо в глаза, они не отводили взгляда, и если бы кто-то вошел, он решил бы, что эти люди играют в гляделки. Но они не играли, не дурачились. Им было так проще. Им не надо было говорить слова, они только ловили в глазах друг у друга верный отблеск.
– Война, – сказал только Николай.
Игорь кивнул. Все было ясно. Кому война, а кому мать родна, ведь она их снова, после стольких лет соединила.
Мать и отец после развода не виделись и даже не созванивались. И он и она как отрезали. Мать старалась вообще не упоминать об отце. А потому получалось, что не вспоминала и о брате Игоря. Он поначалу мучился, жутко тосковал, но потом свыкся как-то, что ли, как свыкается человек с отсутствием руки или ноги. Остаются только фантомные боли.
Отец завел новую жену. Хорошую, в общем, женщину, но ничего о прежней жизни она и слышать не хотела. Поэтому Николай тоже мучительно стал отвыкать от матери и брата.