Домой пошли по 1-й Брестской, по зарастающей быльем. В чужих дворах с протяжным треском сушилось чистое белье. И солнце падало на кровли грибным дождем, дождем косым, стекало в лужу у «Торговли Перепетусенко и сын». Володя промолчал дорогу, старался не глядеть в глаза, но возле самого порога, сбиваясь, маме рассказал про то, как избивали кукол, про «буржуазный гуманист»… На лесенке играл «Разлуку» слегка в подпитье гармонист. Он так играл, корявый малый, в такие уходил баса, что аж под сердцем подымалась необъяснимая слеза. А мама бросила покупки, сказала, что «теряет нить», сказала, что «кошмар» и — к трубке, скорее Любочке звонить. (Подруга детства, из удачниц, из дачниц. Все ей нипочем, образчик со времен задачников, за некрасивым, но врачом.) А мама, горячась и сетуя, кричала Любочке: «Позор, нельзя ж проклятою газетою закрыть ребенку кругозор. Ведь у ребенка „табуль раса“ (Да ну из Фребелевских, ну ж), а им на эту „табуль“ — классы буржуев, угнетенных. Чушь. Володя! Но Володя тонкий, особенный. Не то страшит. Ты б поглядела на ребенка — он от брезгливости дрожит. Все мой апостол что-то ищет. Ну, хватит — сад переменю. Ах, Надя, — толстая бабища, безвкуснейшая парвеню». Володя слушал, и мокрица между лопаток проползла. Он сам не ведал, что случится, но губы закусил со зла. Какая-то чужая сила на плечи тонкие брела, подталкивала, выносила… Он крикнул: «Ты ей наврала. Вы обе врете. Вы — буржуи. Мне наплевать. Я не спрошу. Вы клеветуньи. Не дрожу и совсем от радости дрожу». Он врал. Да так, что сердце екнуло. Захлебываясь счастьем, врал. И слушал мир. И мир за окнами «Разлуку» тоненько играл. 1939–1941 < image l:href="#" /> < image l:href="#" /> <