— Одного свитка будет мало, — заметил, не сводя взгляда с купца, Кай.

— Но если девочка была убита… кем-то, — запнулась Каттими, — почему она все еще показывается в городах Текана… И поет…

— Другая сказка, — глухо пробормотал купец, снова отвернувшись к садящемуся в море солнцу. — А теперь не сказка. В Ак пришла лихорадка. Самая страшная из лихорадок. Черная. Пагуба в этот раз затянулась. Такое уже бывало прежде. Хотя это как раз и хорошо. Значит, Пустота, кто бы ни прикрывался ее именем, уязвлена. Она напугана. Каждому городу будет суждено смертное испытание. Судя по тем трупам, что скатывались по Эрхе, Кета уже приняла на себя удар. Туварса еще примет или принимает теперь, хотя думаю, охотник, твоими стараниями этот удар ослаблен. Аку не повезло, и ты ему не поможешь. Когда вы с Каттими ходили по его улицам, акцы уже были накрыты смертным саваном. Сейчас болезнь уже дала о себе знать. Умрут девять из десяти. Многие из выживших будут убиты мародерами и грабителями. Черные пятна появляются на теле, потом лопаются, и человек понимает, что такие же пятна у него внутри. Три дня, самое большее — три дня, и его нет.

— Что же делать? — спросил Кай.

— Делай, что делаешь, — прошептал купец. — Экипаж кораблика болен. Только вы не ели из общего котла. Первые пятна уже появляются. За день до прихода в Хурнай все будут мертвы. В это время ветра дуют от берега, так что корабль мертвецов сгинет в открытом море. А вы должны будете в темноте спустить шлюпку и уйти. Сегодня же. Успеете. До берега сейчас меньше десяти лиг, ветра еще пару дней не будет. Видите искру впереди слева по курсу? Маяк. А днем берег будет уже радом. Собирайтесь. Только не касайтесь дверных ручек, когда пойдете в каюту за вещами. Я протирал их уксусом, но больше это делать будет некому. Дозорных сегодня боцман не выставит, а сам умрет к завтрашнему полудню.

— А ты? — прошептала Каттими.

— Я? — удивился Пай. — Я попробую вспомнить аромат былого величия. Что еще делать, я тоже болен. Хотя мог бы, конечно, и выкарабкаться, случалось и не такое, ну да ладно.

— Неку? — удивился Кай. — Я не чувствовал жажды.

— Людские обереги иногда действуют, — рассмеялся купец. — Но недолго. Могу ответить еще на один вопрос.

— Зачем надо было убивать всех Уппи в Кете? — вдруг прошелестела, прошипела Каттими.

— Чтобы сократить дорожку к той Уппи, которая была нужна твоему избраннику, — отчеканил Неку. — И запомните, если будешь бояться раздавить муравьев на дороге, никуда и никогда не придешь.

Говоря эти слова, купец распустил рубаху на груди, вытянул висевшую на бечеве глинку, стиснул ее в кулаке и вдавил угол в грудь. Брызнула кровь, и почти сразу языки мглистого сумрака смерчем затянули фигуру купца и без единого звука, исключая скрежет его зубов, унеслись к красному небу. Только пятно инея осталось на палубе.

— Эй! — донесся простуженный голос боцмана с мостика. — Что там? Что за дым? На палубе ничего жечь нельзя! Что же за ломота в костях, Пустота их задери. Я все правильно объяснил?

— Почему ты смеешься? — спросила Каттими охотника.

— Разве я смеюсь? — удивился Кай, стирая с лица улыбку. — Хотя да, смеюсь. Знаешь, это так странно — утолять жажду, которая не успела тебя измучить. Странно, но приятно. Да и в самом деле смешно, Ак поражен лихорадкой, а Наххан отправил жену и детей к брату в Ак, потому что там спокойнее. И чем дальше, тем спокойнее. Разве не смешно?

Они молчали всю ночь, покуда Кай работал веслами, чувствуя, как постепенно уходит боль из груди, которая первое время раздирала его стальными крючьями при каждом вдохе. Потом весь день. Берег был уже близко, маяк, правда, остался сзади, миновал его кораблик, пока сгущались сумерки, да Кай разомкнул замки и разобрался с лебедкой, что опускала лодку за борт. Только к вечеру видавшая виды скорлупка ткнулась в песок. Кай помог выбраться на берег Каттими, вытащил из лодки пику, ружье, мешки, посмотрел на уставшую, все время пути вычерпывавшую из рассохшейся лодчонки воду Каттими и подумал, что теперь каждая близость может оказаться последней. Неизвестно, что подумала девчонка, но, поймав взгляд охотника, она принялась расшнуровывать платье. Потом, когда дошло дело и до купания в холодной воде, и до костра из плавняка и вновь вернулось к тому, что купание предваряло, молчание наконец было нарушено. Внезапно залившись слезами, Каттими упала на согретый костром песок и запричитала негромко:

— Не хочу, не хочу, не хочу!

— Чего ты не хочешь? — удивился охотник.

— Не хочу, чтобы тот яд, который в тебя загнал Анниджази, подействовал. Не хочу, чтобы ты становился таким. Не хочу, чтобы ты смеялся оттого, что семья Наххана, скорее всего, погибла. Не хочу.

— Брось, — поморщился Кай. — Яд Анниджази, остатки его яда выжег огонь Агниса. Еще на пароме. Помнишь? Когда Эрха несла на нас эти вздувшиеся пузыри.

— Ты слышишь то, что говоришь? — испуганно вытерла она слезы.

— Да. — Он и в самом деле удивился. — Яд был выжжен во мне на пароме. А жажда моя совсем от другого. Сейчас ее нет, кстати.

Она молчала.

— Слушай, — охотник вздохнул, потому что какая-то муть поднималась в горле, тошнота, — давай говорить о чем-нибудь другом?

Каттими приподнялась, отбросила одеяло, не стесняясь охотника, стряхнула со спины, с татуировок, со шрамов над грудью песок, начала одеваться, проговорила негромко:

— Ты так ловко управлялся с замками на корабле, был раньше замочным мастером?