— Я решу эту проблему. И выполню ваше требование. Кто стоит за текстильной продукцией, готовящейся войти на рынок США?

— Если бы вы не задали сейчас этот вопрос, я бы вам не поверил. — Корсби вынул из пачки сигарету. — Его зовут Артур Чуев. Президент компании «Алгоритм». Первая партия продукции приблизится к таможенной границе Соединенных Штатов через несколько месяцев.

Перриш, уже находящийся в своем обычном состоянии добродушного помощника посла, кивнул:

— У него не будет проблем. Негативы!

— Негативы вот, заберите, — и Корсби вынул из кармана флэш-карту. — Копий нет.

— Не боитесь, что теперь я откажусь.

— Ну, если для вас выгоднее, чтобы на стол Хейдена легли фото не с девками, а нашей с вами встречи во время кормления уток, тогда, пожалуйста.

Перриш поиграл желваками.

— Я пошутил.

— А я нет.

Русский развернулся и ушел не попрощавшись.

В Москве распогодилось. Солнечные лучи слизали с асфальта лужи, и стало сухо еще до девяти утра. Город жил в том состоянии, когда влажность, холодя рубашки, уже не заставляет передергивать плечами, а зной еще не дошел до своего апогея. Когда человек выходит в такое утро из дома, он желает, чтобы оно растянулось на весь день.

С середины месяца Рита стала вести странный образ жизни. Арт обратил внимание на едва заметные, но все-таки перемены в ее поведении. Она стала замкнутой, неохотно садилась перед телевизором, когда передавали матч со «Спартаком», хотя еще месяц назад она орала громче мужа. В ней вдруг обнаружилась охота причащаться у экрана во время демонстрации мыльного мусора. Арт с непониманием наблюдал за тем, как его жена, текстильный агрессор и жесткая женщина, обкладывалась тарелками по определению с несовместимой едой, но ее это, кажется, не смущало. Вчера умяла банку вареной сгущенки. Потом наелась ананасовых колец и запила чаем с мелиссой. И ничего.

Поняв, что нужно дать ей передохнуть, что Рита переживает не лучшие дни, Артур управлялся с делами один. Вечерами он возвращался совершенно измочаленный, и тут же становился объектом чрезмерной внимательности Риты. Нет, она уже не набрасывалась на него ночами, как изголодавшаяся по любви львица. Перешагнув сорокалетний рубеж, Рита стала еще более требовательна в доказательствах любви. Это был тот период, когда женщина словно сходит с ума. Распробовав в полной мере все нюансы сексуальных отношений, умудренные жизнью женщины пышут любовью как в первые дни знакомства, но это уже любовь, видавшая виды. Любовь совершенства — сколько о ней писано в романах, но ни один из них не в силах нарисовать образ влюбленной сорокалетней женщины…

А Рита взяла и замкнулась. Словно пресытившись впечатлениями юности, исчерпав их до дна, она успокоилась и предалась тем самым целомудренным утехам, которым предаются те многие, кто любовь не испил и с этим смирился. Рита же выглядела вполне удовлетворенной.

Почувствовав перемены, Арт насторожился. Контракт с Гордоном набирал обороты, сделка гарантировала необычный даже по меркам международного договора доход, и не хватало, чтобы именно сейчас Рита и послала жизнь к чертовой матери.

Зайдя однажды вечером в комнату, где она смотрела очередную дрянь, он обнаружил ее, сидящую в кресле в слезах. На экране светилась какая-то аргентинская рожа с размазанной по этой роже тушью, и эта страшная картинка заставила Чуева дернуть плечами. Еще в больший ужас он пришел, когда заметил, что Рита тоже плачет и рот ее до отказа набит квашеной капустой. Она брала ее руками прямо из суповой тарелки, и капусты на той тарелке было еще столько, что ею можно было накормить бригаду каменщиков.

— Черт знает что происходит, — сквозь зубы зло процедил Арт, шагая в кабинет. Перемены сказались на нем не самым лучшим образом. Он перестал спать, потерял аппетит и стал несдержан. Итогом этих коллизий стало увольнение пяти сотрудников в течение пяти дней, при этом последние двое были начальниками отделов, проработавшими на текстильных предприятиях более тридцати лет. Сразу после увольнения они мгновенно устроились к конкурентам «Алгоритма», но, поскольку конкурентами они были лишь формальными, Арта это ничуть не расстроило. Его больше тревожило состояние жены. — Люди уходят, а она сидит, капусту жует…

Утром он направился к семейному психологу. Герман Маркович Страх контролировал состояние их семейных уз на протяжении последних тринадцати лет. Человеком он был кротким, и если уж связывать фамилию с фактом, то только в том контексте, что, вероятно, Герман Маркович был пуглив до чертиков. Однако на самом деле он никого не боялся и сам никого не пугал. Это был настолько равнодушный к социальным и физиологическим коллизиям человек, что глядя на него можно было подумать: «Вот он. Вот человек, которому по херу беспокойство за то, что три четверти жизни прожито и что „Нога“ арестовала счета Минфина».