Я пил воду жадными глотками. Иногда мне не удавалось схватить ртом поток целиком, и тогда шипящая влага проливалась мимо, заливая и без того мокрую от пота майку, и цепь, и крест.

Ничего ему не сделается, кресту… Он серебряный.

Выронив из руки бутылку на пол, я снова провалился в бездну. На этот раз не в кипящую, а прохладную, леденящую тело миром и покоем. Спрашивать себя или кого другого о том, где я и кто меня раздевал, я не хотел. Нега была столь всевластна и притягательна, что я отмахнулся от лунного луча, переместившегося на мою постель, улыбнулся и, кажется, заснул. Умирать мне, во всяком случае в таком блаженном состоянии, не хотелось.

Пошевелив напоследок перед забытьем мозгами, я пришел к выводу, что мое спасение от сумасшествия — Костомаров. Шебурша бумажками в моем кармане в поисках сигарет, он нашел и прочитал записку Лиды. Теперь, когда я не пришел к нему для возлежания под капельницей, он переполошился, благо причин тому было с избытком, поразмыслил и позвонил туда, куда не пришло в голову позвонить мне, идиоту, — в милицию. Те приехали, накостыляли папе с дочуркой по шее и, следуя указаниям главврача, уложили меня отдыхать. Костомаров влил мне какого-нибудь морфия или реланиума, запретив транспортировать, и улегся спать в соседней комнате. Стоит только крикнуть, и он появится. Да… Так оно и есть.

А крест мне на шею надели атеисты из МВД, предварительно стянув его с батюшки по причине его категорической ненадобности гражданину Полесникову в местном следственном изоляторе. Видимо, я вел себя таким образом, что даже не верующие ни в бога ни в черта архангелы из антимафиозного ведомства посчитали нужным совместить распятие с моим обезумевшим телом.

А Костомаров… Он похож на Кларка Гейбла. Стать та же, манеры, усики опять же поручиковские… Я уверен, что, когда женщина говорит ему, что пора бы и за кольцами, он отвечает ей то же, что и герой Гейбла своей возлюбленной в «Унесенных ветром»: «А мне, дорогая, на это совершенно наплевать».

Засыпая и чувствуя, как из-под меня уходит перина и тело мое наполняется не ужасом, а приятной истомой, я снова улыбнулся…

Утро наступило неожиданно. Причиной тому явилось то, что на мой зов: «Костомаров!» — в спальную вошла Лида. Это было полбеды. Вероятно, менты совершили ту же ошибку, что и я. Во всяком случае совершенно безобидное и невинное на вид создание к себе они решили не увозить.

— А где Костомаров? — осторожно полюбопытствовал я, убирая на всякий случай ногу под одеяло.

— Какой Костомаров?

— Главврач местной больницы, Игорь Валерьянович Костомаров, где он?

Она со смиренной улыбкой Марии Терезы подошла и заботливо поправила на моей груди одеяло.

— Ты, главное, не волнуйся, Артур, — произнесла она страшные для меня слова, добившись совершенно обратного эффекта. — Кстати, папа разрешил тебе выпить кагора. — И, не дожидаясь моей реакции, она подошла к бюро, распахнула створку и чем-то забулькала. При этом я слышал совершенно реальный звук позвякивающего стекла.

— А… где сейчас папа? — в третий раз спросил я, принимая в руку теплый стакан.

— Ждет тебя в гостиной. — Она присела на кровать, довольно долго смотрела на меня, бессмысленно поправляя на пододеяльнике складки, а потом вдруг склонилась и поцеловала в щеку.

Я не утверждал бы, что после всего со мною сделанного я испытал от этого прикосновения удовольствие, однако стоило мне совместить ее появление сейчас и присутствие в моем доме, как неприязнь исчезла.

Совершенно не понимая, что происходит, я, помня наставления Костомарова, поставил нетронутый стакан рядом с наполненными минералкой бутылками, стянул с шеи пудовый крест, оделся, пользуясь тактичным уходом Лиды к окну, и спросил, где мне можно умыться.

И через десять минут, пахнущий мылом и соображающий, что еще мне предложат в качестве выпивки люди в этом доме, спустился из флигеля пристройки к церкви в знакомую мне залу.

Отец Александр сидел в кресле напротив компьютерного монитора и был занят. Однако, увидев меня, он тотчас закрыл экран и подъехал в кресле к пустующему столику, обозначив таким образом место нашего предстоящего разговора. Тянуть время, как вчера, я не стал. Усевшись напротив, я заговорил резко:

— Значит, так, святой отец. То, что я прямо отсюда направлюсь в Комитет по наркоконтролю, удивления у вас, думаю, не вызовет. Однако отправить вас за решетку вместе с дочерью, оставив в умах паствы сомнения относительно справедливости приговора, считаю невозможным. А потому сразу из Комитета свяжусь с управделами патриарха Всея Руси. Душа моя, быть может, покоя уже не обретет никогда, но понимание того, что осиное гнездо мною разорено, будет облегчать мою боль и страдание.

Священник выслушал мои неприятные слова спокойно. Я бы даже сказал, смиренно. Так выслушивает наставления инспектора по делам несовершеннолетних мальчишка, нашкодивший в чужом саду. Где-то в середине моей тирады он кивнул, словно соглашаясь со всем сказанным, а в конце вдруг замотал головой, не соглашаясь. Когда же я собирался встать и уйти, он выбросил перед собой руку. Крест на груди качнулся и глухо стукнул о столешницу…

— Артур Иванович… Вы правы и не правы… Прежде чем вы покинете этот дом, позвольте и мне опустошить душу признаниями…