Ужас вполз в меня, как вползает в птичье гнездо змея. Он поселился во мне.

Небо вдруг разорвалось ослепляющей вспышкой, и невероятной силы грохот заставил меня схватиться за голову. От ударной волны пошатнулась твердь, и серая, не понравившаяся мне еще неделю назад, похожая на московское ветхое жилье трехэтажка, стеная бетонными перекрытиями и погребая всех, кто оставался внутри, обрушилась и рассыпалась в прах.

— Я ничего не понимаю!.. — прокричал я.

Осатанев от напряжения, я шагнул под струи дождя, и они показались мне обжигающими…

Небо над городом хищно светилось искристым светом. Приглядевшись, я, к величайшему своему ужасу, различил воронку, вращающуюся в нескольких десятках километров над моей головой. Диаметр этой бездонной, уходящей ввысь ямы я мог представить. Я знаком с астрономией и примитивной математикой. Мне стало страшно, когда я понял, что этой клубящейся сизой поволокой воронкой можно накрыть и этот город, и находящуюся в тысячах километров отсюда Московскую область…

Десятки, сотни, тысячи людей ломились во все известные мне здания городка: магазины, здание милиции, леспромхоз, пылающий так, что даже у меня, находящегося в километре от него, гудели и трещали на голове волосы.

Сотни обезумевших человеков, винтиков, составляющих огромный механизм, без которого не может существовать ни один город, — мне видно это со стороны, а что не видно, то додумывает мой разум, — рушили мебель, поджигали и без того гудящий от огня город, били стекла, избивали себе подобных и хулили все, что видели перед собою…

Я отшатнулся в сторону.

Мимо меня, срывая на бегу китель и рубашку, пробежал майор милиции. В глазах его не светилось и капли разума. Только страх. Ужас. Ничто.

Он убежал за угол, едва не упав на повороте. И через мгновение его крик: «Пощадите!..» потонул в громе. Невиданный по силе толчок толкнул школу, и я увидел небо над северным крылом здания: оно было багряным…

Ледяной ужас сковал мои члены. Лицо майора, искаженное от муки и боли, показалось мне знакомо. Когда прозвучал очередной взрыв, я вспомнил: «Шутим, гражданин»… Пусть среди этого хаоса меня поразит молния, если это был не он…

Если я пьян, то это невероятно. Быть того не может, чтобы белая горячка случалась от двух-трех стаканов портвейна пять-шесть раз в неделю.

И я с исказившимся от ярости лицом развернулся к девушке.

Ослепленный новой догадкой, я почувствовал то, что врачи именуют адреналиновыми кризами. Страх за жизнь нарастает как ком снега, катящийся с горы, и в конце ждет либо инсульт, либо нервный срыв, что не лучше, а иногда и сумасшествие…

Я еще раз посмотрел на пылающий город. Из всего перечисленного оставалось только сумасшествие.

Мое неверие собственным глазам было столь велико, что я прижал к ним ладони и пробормотал что-то, дать чему отчет был не в состоянии. Подозреваю, я молился Христу, чтобы тот снизошел до меня, воинствующего атеиста, просветил и успокоил. Но он был в этот вечер ко мне равнодушен.

Когда же мне на плечо легла рука, я отрешился от бесполезных мыслей и убрал от лица руки. За моей спиной стояла Лида, и она спрашивала:

— Так что ты думаешь, Артур, о всаднике на Коне Белом?

— Будь ты проклята!.. — взревел я, безумными, широко распахнутыми глазами глядя на охвативший городок ужас. Обхватив разрывающуюся от непонимания голову, я прокричал, и хрип мой утонул в реве сирен: — Ты насыпала мне в кофе отраву, дрянь!!

И голос мой утонул в грохоте мира.

— Зачем? — шепнула она мне в ухо, привстав, видимо, на цыпочки. — Чтобы завладеть твоим пледом?

Как странно, что ее шепот я слышал очень хорошо…

Вытянув тяжелую, как стрела крана, руку, я схватил ее за плечо и сжал так сильно, что не выдержал бы и мужчина. Но она лишь подняла на меня ледяной взгляд.

— Я покажу тебе более того, что ты увидел, — услышал я за спиной. — Сейчас ты станешь свидетелем большего. Гораздо большего… Смотри!

Я послушно и беспомощно развернулся лицом к городу и совершенно потерял рассудок.

Церковь, стоящая неподалеку от школы на улице Осенней, вдруг стала разваливаться прямо на моих глазах. Золотистые, уже тронутые дымной сажей купола дрогнули и стали сваливаться с храма, деформируясь и разваливаясь на полосы. Ничего более страшного в своей жизни я не видел, клянусь…

Пламя уже завладело всей церковью и устремилось высоко вверх, трещало громко и ритмично. Дрожа от температуры, стеной лихорадочных языков пылало все — стены, придворные церковные постройки, крестильня… Колокола гремели, словно изнывающий от угара звонарь сошел с ума и, вместо того чтобы бежать прочь, повис на веревках, да так и остался раскачиваться, пытаясь распутать завязанные дьяволом узлы.

Одна-единственная маковка с крестом стояла посреди этой беспросветной огненной пурги, и сусальное золото креста светило мне в глаза, заставляя жмуриться и морщиться…