Из болота несло сырым застоялым холодом, как из погреба, залитого водой. Енафа зябко поводила плечами, и Савва всякий раз виновато улыбался.

— Низинка-то кончится скоро. А повыше поднимемся — теплее будет.

И верно, в лесу становилось все суше, и воздух был обжитой, домашний.

— Звонят! — сказал Савва.

Енафа недоверчиво посмотрела ему в лицо, но и сама услышала удары колокола.

— Нескладно звонит, — покачал головой Савва. — С похмелья звонарь.

— Ну и пусть, что с похмелья, — сказала Енафа. — Я и такому звону рада.

Савва согласно закивал головой. Долго шли молча.

— Ты уж потерпи, — сказал Савва. — Перезимуем в лесу. А летом братья за нами придут.

Нищих вокруг церкви собралось как на большой праздник, но праздничной благости в них не было. Переругивались, глаза злые.

От народа в церкви тесно. Свечи горят, царские врата отворены, но вместо службы — шум и гам.

На амвоне два священника с двумя чернецами в словесной пре схватились неистово.

Люди слушают немирно, меж собой перебрехиваются, а кое-где и кулаками друг в друга тычут.

— Сбесились, что ли? — удивлялся Савва, загораживая Енафу от тычков. — Пошли отсюда!

Но Енафа купила свечу и пробиралась к правому клиросу, где стояла самая почитаемая в округе икона «Одигитрия».

И уж пробились было, но тут чернецы столкнули вдруг священников с амвона и принялись кричать друг перед дружкой:

— Сатана в мир пришел!

— Антихрист!

— Дьяволу молитесь!

— Дьяволу!

Толпа накинулась на чернецов, но и у них нашлись защитники. Храм заходил ходуном.

Савву ударили в лицо, сшибли. Каким-то чудом он сумел подняться на ноги, но Енафу уже не увидел. Толпа тянула его вон и вытянула на церковную площадь.

А здесь уже откуда-то объявились патриаршьи дети боярские и стрельцы. Окружили толпу железным частоколом бердышей. И за всем этим наблюдал, сидя на коне, патриарший боярин князь Мещерский.

Дальше дело пошло, как в больном, запутанном сне.

Толпу просеяли. Женщин и детишек — на все четыре стороны. Отпустили людей благородных, старых и домовитых, а бобылей и всяких пришлых погнали за околицу, посадили на телеги, повезли.

— Куда нас? За что? — взмолился Савва пожилому стрельцу.

Тот, напуская на себя строгости, сказал:

— Не нашей властью — высшей. На войну везут. Война будет.

— Да с кем?

— А кто ж его знает? На кого царь укажет!

— Так чего ж с нами, как не с людьми? С женами бы дали проститься, с детишками.

— Молчи, мужик, молчи! Не твоего ума дело!

Стрелец досадливо замахнулся на Савву бердышом, а Савве уже не до стрельца было — Енафу увидел.

Она бежала обочиной дороги и махала ему зажатой в руке свечой.

«Не поставила-таки», — огорчился Савва и крикнул:

— Енафа, дома меня жди! У Лесовухи жди! Я приду, хоть через год, хоть через два!

Стрелец шмякнул его по губам кулаком, кровь потекла.

— Я тебя слышу! — кричала Енафа. — Слышу! Са-а-авва, прости-и! Прости-и, бога-а ра-а-ади-и!

— Не дают людям жить, — сказал Савва. — Никак не дают.

Стрелец снова замахнулся, но не ударил.

Возницы погоняли лошадей, и бабий вой, запоздало взметнувшийся над пустыми осенними полями, висел как черная птичья сеть.

Енафа осталась со своей свечечкой одна на дороге. Постояла и пошла. Через поле да в лес. Еще подумала: к отцу бы надо идти, но не пошла. Чего свою чуму в хороший дом заносить. Жизнь как колесо без обода — на спицах одних тыркается туда-сюда. Сколько уж беды претерпеть пришлось, а у нее еще и про запас есть.

Шла Енафа на свое болото. Шла, себя не помня.

И такой болью вдруг спеленало ее, что и свет померк.

Очнулась. Луна стоит, как свеча.

Подумала: «Одна ведь я теперь без Саввы-то. Совсем ведь одна. Господи, и не в лесу, на белом свете — одна».

И тут в ногах у нее завозилось, закричало голосишком тонюсеньким, родным.

В беспамятстве родила.

Лес, болота. Кричи не кричи — одна.

Перекусила пуповину зубами. Завернула дите в теплый платок и пошла, поспешая, к Лесовухе. О зверях и не думала. Боялась повалиться без памяти. За дите боялась.