— Корабль! — удивился Лазорев.

И точно, по летучим волнам тумана плыл остроносый корабль.

— Изба это, — сказал Пятой. — Крыша у нее такая.

Теперь все посмотрели на Пятого. Над туманом — лошадиная морда да рука, держащая повод.

— С озера натянуло, — объяснил Пятой, и все перевели дух.

Двор Лесовухи был обнесен частоколом, но вместо ворот — вставленная в скобы жердь.

Пятой стреножил лошадь, кивнул Савве:

— Помоги мешки отнести.

Никто их не встречал, живности во дворе тоже не было.

Пятой вошел в избу первым.

Угол у двери был темен, весь свет, собранный двумя оконцами, падал на стол, за которым вздымалось нечто похожее на каменную бабу.

— Пятко, хлебушко бабушке принес? — раздался совсем не страшный женский голос.

— К тебе вот, бабушка, привел. Помочь людям надо.

— Коли ума хватит, помогу, — сказала Лесовуха. — А нет, значит, так Богу угодно.

— Куда поставить-то? — толкнул ногой мешки Пятой.

— У двери оставь, разберусь. А что для себя привезли, к печи несите. Пусть молодайка к печи станет да и приготовит, а я покушаю с вами. У меня какая еда? Попался вчера в петлю заяц, а они летом все в бегах да в делах, больше поту, чем жиру.

Пятой с сомнением поглядел на Любашу.

— Бабушка! Госпожа-то — дворянка. Ей, может, и не управиться у печи-то. Непривычно, чай. Я уж сам сварю.

— Управится! — сказала строго Лесовуха. — Тебе — другое дело. Лошадь привел — оно и хорошо. Поди сруби пару дубов, подгнил нижний венец в избе. Заменить пора, да некому. А вас, мужиков, двое. Пока я то да се — и вы управитесь. А ты, добрый человек, ко мне за стол иди, — сказала она Лазореву, — горох будем перебирать. Я горох разбираю.

Никто поперечного слова Лесовухе не сказал. Выслушали урок, и всякий принялся за свое дело.

Три дня Лазорев горох разбирал с Лесовухой.

Вечером третьего дня колдунья спросила Любашу, которая, стоя у печи, готовила ужин:

— Давно ли твой петушок на курочку напрыгивал?

Любаша покраснела до слез, но колдунья ногой топнула:

— Для дела спрашиваю!

— Думать про грешное забыли! Постимся да молимся.

— Ну и дурни. То и есть жизнь — пока хочется… А теперь слезы свои дурацкие утри да слушай. Хочешь, чтоб муж мужем был, сделай все, как я скажу. Лекарство мое от любых болезней — верное.

Береза светила им издали, высокая, белая.

— Как свеча, — сказал Андрей.

Любашу била дрожь, и она молчала.

Тропинка обогнула черные заросли можжевельника, и они сразу очутились на берегу затаившегося озера. Любаше чудилось, что всякий куст и всякая былинка высматривают их, идущих совершить чародейство.

Вдруг потянуло совсем еще летним, теплым ветром, по озеру побежала мелкая рябь, и только что взошедшая огромная луна растеклась, как желток по сковороде.

Бесшумно пролетела сова.

— Тебя, наверное, за мышь приняла, — сказал Андрей. — Уж больно ты тихая нынче.

Любаша взяла мужа за руку. Ей было страшно, а ему нет. Светло, тропинка приметная.

— Вон и камень! — увидел Андрей.

Камень, словно глыба белого льда, так и не растаявшего за лето, выпирал из земли.

— Молчи! — шепнула Любаша. — Теперь молчи!

Она сняла башмачки и встала на камень. Подняла правую руку, показывая луне, потом левую, сложила ладони лодочкой, подождала, пока в них наберется достаточно лунного света, и умылась. Распустила волосы, покружилась, чтоб каждый волосок обмакнулся в струи лунных неощущаемых вод. Зажмурилась, развязала на ощупь тесемочки на груди, скинула платье. Рубашки на ней не было. И стояла она, как береза, вся в лунном свете и сама светилась.

— О луна-пособница! Как я наполнена тобою, твоим совершенством, твоей крепостью, так и раб Божий Андрей пусть будет полон твоим совершенством и крепостью, а если мало будет, то и от меня пусть к нему перейдет, перельется, перекатится…

Андрей тоже знал, что ему делать. Разделся донага, встал на камень рядом с женою, и она — серебряная — брала от луны и от себя, прикасаясь ко всем частям тела, и «отдавала» мужу. Андрей никогда еще не видел голой женщины. Как чумы, страшились обнаженного тела. Упаси боже лечь в постель, не натянувши рубахи до пят!

Смотрел Андрей на жену, и горячо было в голове.

«Пропал! Совсем пропал — не отмолить этакой гоморры!»

Но что-то не было ему боязно, что-то ему радостно было.

Господи! Да вот же она, красота из-под семи печатей. В геенну — так в геенну! А не познать такой красоты — значит саму жизнь свою обмануть.

И когда она сказала: «И это возьми!» — он схватил ее, унес на траву, где лежала их одежда, и любил, как молодой.

А за деревьями стояла каменной бабою Лесовуха. Смотрела на любящих, как солнце смотрит на гон зверей и зверушек, — пусть больше будет всего на земле, пусть пребывает!