— Рука устала, — сказал Никон.

— О пастырь мой! — улыбнулся Арсен Грек. — Твое терпение иссякло, а у меня иссякли замечания.

Никон отложил перо на полуслове: терпения на малое у него никогда не хватало.

— Допиши!

Ушел в сени выпить квасу. Вернулся с полным ковшиком, для Арсена принес.

— Выпей! Того, кто варил, — похвали.

Арсен Грек сначала поцеловал у патриарха руку, потом принял ковш. Никон, поглаживая бороду, взглядывая, как сверкают на пальцах изумруды и рубины перстней, пустился в размышления:

— Откуда, господи, взялись у нас неправые обряды? Кто ввел русских во искушение?

— Неграмотные переписчики.

— Неправда! — крикнул Никон. — Переписчик может титлу не ту написать, букву перепутать… Книги нам неправильные подсунули, вот что!

— Но кто и зачем?

— Кто?! — Никон засмеялся. — Латиняне! Знаем! Все их мерзости знаем. Когда крестоносцы захватили Константинополь, они первым делом сожгли правильные книги и напечатали поддельные. Не слыхал про этакое? Так слушай! По сей день те вредоносные книги печатаются в Венеции.

— Но зачем?! — искренне не понимал Арсен Грек.

— Да как же зачем?! Чтоб веру русскую испортить! Чтоб в молитве нашей крепости не было! Боятся они праведной веры, пуще смерти боятся.

«Неужели он верит тому, что говорит? — думал Арсен Грек, опуская голову. — Москали на подобные выдумки большие мастера…»

Представил себе, что будет, если эта версия проникнет в народ.

Никон в простоте душевной и впрямь верил в подмену книг. Чего еще ждать от вражьих детей латинян? Но у него было два ума и даже три: ум русский, и ум мордовский, и еще — ум патриарха… Помолчав, сказал:

— Попомни мое слово — враги мои, и Неронов среди них первый, будут говорить: Никон-де русский обряд по венецианским порченым книгам исправляет.

«Умен! — похолодел Арсен Грек. — Звериный ум. Знает, откуда будут когти и зубы. Надо ждать, что скоро затрещат хребты на дыбах».

— Чего раздумался? — спросил Никон, молодецки встряхивая гривой. — Кто мне на соборе поперек хоть слово скажет? Стефан Вонифатьевич? Был конь, да зубы у него повыпадали. Павел Коломенский? Этот себе на уме. Ум его и побережет от поперечного слова патриарху.

Арсен Грек лукаво улыбнулся:

— О пастырь мой, моя дума была не о великом… Ты давеча велел похвалить варщика кваса. Но что ему — похвала от слуги. А мастер сей всего-то в двух шагах — через сени.

— Будь по-твоему. Перебели листы, а я квасника проведаю.

…Отворив дверь в малую светелку, Никон увидал сидящую за рукодельем девицу с такой лебединой грудью, что на иное уж и глядеть не мог.

— Ах ты боже мой, какое рукодельице! — говорил он, приближаясь к девице.

— Да какое ж такое? — отвечала девица поспешно. — Ничего такого особливого.

— Ах ты боже мой! Да как же не особливое! — не согласился Никон, призадумавшись…

За завтраком, пребывая в прекрасном расположении духа, Никон затеял разговор о предметах зыбких и весьма опасных.

— Скажи мне, — говорил он, глядя поверх головы Арсена. — Правду скажи! Вот ты, человек великой учености, во многих землях и народах бывший, скажи мне, какой из народов по уму, по делам своим, по жизни — самый лучший? Кого русским людям не стыдно в пример себе взять, от кого и чему можно научиться и что, по-твоему, нам, русским, перенимать надо в первую очередь?

Разговоры эти были для Арсена Грека трудные. Юлить под пронзительным взглядом Никона невозможно, ложь, даже малую, тот чуял безошибочно и солгавшим — не прощал.

Арсен Грек заплакал.

— Помилуй бог! Чем я обидел тебя? — изумился Никон.

— Святейший патриарх! — Грек встал во весь свой прекрасный рост, поклонился до земли. — Прости мне слабость и глупость, но ведь страшно мне, подножию твоего сияющего престола, судить о предметах, о коих один Бог ведает. Хитрый ум мне подсказывает, каким ответом вернее всего угодить господину моему, но ведь я хочу служить тебе правдой, а не ложью. Ложью многие служат.

— Верно, — сказал Никон, — ложью многие служат. Садись и говори правду.

Арсен Грек сел, взял со стола затейливой работы серебряную чарочку и стал говорить, словно считывал слова с узорной вязи:

— Нет спору, русские люди обладают многими превосходными качествами. Они сильны телом и духом. В этом я убедился, сидя на Соловках. К чужой беде русский человек отзывчив, готов помочь, чем только может, и никогда не отделывается малой подачкой. Я замечал, что, помогая ближнему, русские как бы входят душою в тело просящего и действуют со всею страстью, будто сами подверглись испытанию. Такого участия ни в Европе, ни на Востоке не сыщешь. Но есть у русских качества, которые не только мешают им самим, но и приносят вред государству. — Поглядел на Никона. — Говорить ли?