– Христиан, если вы сделаете растворимый, я тоже не откажусь. И бутерброд какой-нибудь.

Ритвелд обернулся, кивнул, убедившись, что это действительно Манн собственной персоной, а не запись его голоса, сказал «Сейчас» и продолжил что-то наливать, нарезать и раскладывать.

– Поговорил с Мейденом? – спросила Кристина. – Что он сказал?

Манну хотелось устроиться так же, как Криста: взобраться на диван с ногами, расслабиться, не думать ни о чем хотя бы минут десять, за это время мысли сами себя соберут в нужной последовательности, а потом одна за другой, будто отщелканные фотографии, появятся в сознании, только успевай вспоминать и ставить на полку в памяти. Сколько раз такое бывало, но сейчас Манн почему-то понимал, что, уйдя в себя и позволив мыслям самим ставить себя на место, он только окончательно все запутает. Да это было и неприлично: Кристина ждала ответа, смотрела на него напряженным взглядом, и Манн сказал:

– Странное что-то… Ни о чем толком не спросил и ничего толком не сказал. Рассуждал о том, как трудно сделать правильный вывод и посадить правильного человека.

– Он что-нибудь обо мне…

– Мейден все-таки понял, что ты ни при чем.

– Неужели он действительно это понял? – громко и весело спросил Ритвелд, вкатывая в комнату сервировочный столик, на который в невообразимом хаосе навалил, похоже, все, что нашел у Кристины в холодильнике – раскрытую пачку масла «Лурпак», которую даже не переложил в масленку, десяток кусков нарезанного хлеба на пластиковой одноразовой тарелке, несколько горок колбасы твердого копчения, Манн такую не любил, предпочитал вареную с жиринками, но выбирать не приходилось, правда, была на столике еще тарелка с тонко нарезанными помидорами и огурцами, присыпанными укропом и еще какой-то зеленью, нарезанной так мелко, что понять ее происхождение было очень не просто, и еще Манн разглядел два сорта сыра, но тоже из тех, что он терпеть не мог – чеддер и рокфор, вонючие из вонючих, в иных обстоятельствах Манн определенно сказал бы «спасибо» и обошелся одним кофе – кофе действительно оказался чудесным, крепким, ароматным, – но сейчас, когда от голода начала уже болеть голова, привередничать не приходилось, и Манн, отпив для начала несколько глотков кофе, взял себе и хлеб, и масло, и колбасу, и сыр сверху, и слой помидоров, а на нем огурцы, и как же это оказалось на самом деле вкусно – даже колбаса твердого копчения, о которую при обычных обстоятельствах можно было, наверно, сломать зубы.

Ритвелд есть не стал, пригубил рюмку коньяка, закусил шоколадкой, Кристина же и вовсе не пошевелилась, видимо, успела поесть перед приходом Манна. И пить не стала, сидела, обхватив руками колени, смотрела на Манна и ждала продолжения, но молчала, не спрашивала ничего, хотя вопросы читались в глазах, и Манну казалось – только казалось или это было на самом деле? – что вопросы Кристина хотела задать не только о том, какие действия еще собирается предпринять старший инспектор Мейден, но и совсем о другом, к делу Веерке вовсе не относившемся, о чем-то личном, о чем-то, что только Манн мог знать и на что только он мог ответить. Если бы понял, какого ответа от него ждут.

Съев два бутерброда и допив кофе, собрав за это время в порядок мысли и очистив их от шелухи восприятия, Манн сказал, наконец:

– Несколько свидетелей видели Веерке лежавшим на полу. Никто не вызвал «скорую» и не позвонил в полицию. У всех были свои основания не любить Веерке и желать ему если не смерти, то жизни тяжелой и недолгой.

– Кто-то из них… – произнесла Кристина и не закончила фразу.

– Кто-то, скорее всего, врет, – кивнул Манн. – Но это еще не значит, что тот, кто врет, – преступник. Проблема в том, что врать может каждый. Мейден легко сломает любого, у полиции нет с этим моральных проблем, но он не может выбрать – кого ему, черт подери, посадить на конвейер.

– А почему Мейден исключил Кристину? – вмешался в разговор Ритвелд. – Почему не предположить, что все говорят правду, и тогда получается, что только Криста могла…

– Нет, – сказал Манн. – Не получается. Веерке видели живым и невредимым после ее ухода. Это доказано.

– Вот как? – спросил художник со странной иронией в голосе. – А лужу воды в комнате Кристы Мейден принял во внимание? И пропавшие очки? И мышонка? И колечко?

– Во-первых, – сказал Манн, – Мейден об этих чудесах не осведомлен. Во-вторых, при чем здесь Веерке?

– Ты знешь, где мои очки? – спросила Кристина.

– Нет, но…

– Тиль, – сказал Ритвелд, он вертел в руке пустую рюмку, и блики света от люстры играли на гранях, создавая искры, будто уколы лазера по глазам, не нужно было смотреть, блики раздражали Манна, мешали нормально соображать, но и оторвать взгляд Манн почему-то не мог, блики гипнотизировали, привораживали…

– Тиль, – повторил Ритвелд со странной интонацией, – вы, похоже, совершенно неправильно истолковали слова Мейдена. И совершенно не разобрались в том, что вам рассказала Кристина. И вообще, доведя расследование до конца, так и не поняли, в чем, собственно, это расследование состояло.

– Поставьте, пожалуйста, рюмку, – попросил Манн. – Раздражает, извините.

– Вот я и говорю, – спокойно сказал художник и поставил рюмку на стол так, чтобы на нее падала тень от бутылки, – ваша нервная система… Вы совершенно не поняли сути произошедшего.

– А вы поняли? – спросил Манн. Усталость, видимо, привела к тому, что ему стало все равно, что скажет Ритвелд, да, собственно, что он мог сказать, если не владел всей информацией? Пришел утешить Кристину – утешил, это видно, она сейчас совсем не такая взволнованная, какой была, когда Манн уходил, но из этого не следует, что художник может лезть со своими советами, как три года назад.

– Я понял, – кивнул Ритвелд. – И вы бы поняли, если бы не зациклились на внешних обстоятельствах типичного, казалось бы, преступления. Если бы спросили: почему у Веерке такая высокая температура? Сорок градусов! Это совсем не типично для травматической комы. Мы с Кристой звонили в больницу за несколько минут до вашего возвращения. Состояние, сказали нам, тяжелое. Температура сорок и восемь десятых.

– Знаю, – кивнул Манн. – Веерке может умереть не сегодня, так завтра, и тогда состав преступления…