Защитникам крепости удалось предотвратить подрыв Копытицких ворот и не подпустить штурмующих к Авраамиевским. Но к середине наступившего дня, в некотором удалении от крепостных стен, с нескольких сторон выросли умело сложенные немецкими солдатами шанцы, и с них по крепости ударили пушки. Сперва ядра врезались в стены, но не наносили им большого урона, лишь крошили кирпич. Но затем штурмующие нарастили верхний настил шанцев, и хотя это сделало польские мортиры более уязвимыми для смоленских пушкарей (некоторые из мортир были разбиты и кувырнулись с укреплений), ядра стали перелетать через стену… Они убивали женщин, подростков, посадских. Тех, кто подносил ядра пушкарям, таскал воду в деревянных ведрах, бинтовал раненых.

С двух сторон одномоментно пошли на штурм татары, венгры и литовцы, напирали, редея под пищальной картечью, но упрямо не замедляли движения. Легкие приставные лестницы тащили по двое, по трое, не все добегали до стены — кто-то падал убитый или раненый, оставшиеся вязли в развороченной грязи. Вот недолетное ядро из пушки, целившей видно по шанцам, вдруг ударило вниз и разломило лестницу пополам, случаем уложило двоих, а третий, оглушенный, не понимая, что произошло, продолжал тащить то, что осталось от лестницы, туда, к стене…

Те, кто успевал добежать, спешили: надо скорее приставить лестницу, при этом как можно плотнее к стене. Чем ближе к ней, тем труднее осажденным снимать лезущих вверх врагов пулями из пищалей. Но лестницы очень длинны: если не рассчитать, придвинуть чересчур близко, то под тяжестью троих-четверых человек она завалится назад. Когда такое случалось, штурмующие гроздьями валились наземь, и тот, кто успевал влезть выше остальных, рисковал разбиться насмерть, иные калечились либо, чудом уцелев, пытались отползти от стены, но их сверху доставали пули. Если же до верхнего края лестницы можно было легко дотянуться со стены, то осадные люди поддевали ее длинными рогатинами или крючьями и опрокидывали, посылая вслед падающим врагам издевки и насмешки.

И лестниц сразу должно быть много — целый лес. Живого места на стене не должно остаться, вся она на штурмуемом участке должна быть укрыта решетчатыми деревянными конструкциями, напоминая издалека лесной муравейник. Только это не сосновые иголки, а стволы сосенок, из которых сбиты лестницы… Только так, имея большое преимущество на небольшом участке, можно ворваться в крепость через стену.

Немецкие офицеры оказались правы: потери штурмующих росли на глазах.

Но военные выполняли приказ, и штурм продолжался. В бой были брошены самые разные части польской армии, однако по-прежнему основной силой оставались наемники — немцы, венгры, литовские татары. Татары, по всегдашней своей привычке, шли на приступ с диким криком, иногда полуголыми, в одних широких штанах, лезли по лестницам, зажав оружие в зубах. Их покрытые потом тела блестели на солнце, будто отполированные, и сразу тускнели, плюхаясь в грязь.

Как всегда опоздав, подошли казаки.

…Накатывает казацкая лава. Казаки с гиканьем мчатся прямо на крепость, но встретив перед собой ров, несутся вдоль него. А стена огрызается одиночными выстрелами, и то и дело казак выпадает из седла или повисает на стременах.

Ах, буйная козацкая головушка, для того ли родила тебя ридна мати!

…Казаки яростно рубят саблями ворота. Летят щепки. Казаки пьяны.

— Эй, мужички-сечевечки! — слышен сверху звонкий бабий голос. — Не умаялись окрошку дубовую готовить?

— А ты, панночка, спущайся к нам! — кричит один молодой казак. — Мы тебе все и растолкуем!

— И затолкаем, — добавляет другой.

Казаки гогочут.

— Ой, горячие какие вы ребята! Надо б вам охолонуться!

И сверху на казаков выливается корыто. И второе.

Они смотрят друг на друга растерянно, трогают одежду, нюхают…

— Ой, Грицько, да ты весь в дерьме!

— А шо, Петро, ты думаешь все в дерьме, а ты в белой свитке?

…Дородный казак подъезжает к воротам верхом:

— А ну, паны братья, дайте дорогу! Поговорит с москалями казацкий полковник.

Здоровяк с растрепавшимся чубом колотит в дубовые доски пудовым кулаком. В другой руке у него прямоугольная бутылка с коротким широким горлышком.

— Москва, отворяй! Твой новый царь, гетман Оленкевич здесь!

Створка калитки в воротах действительно приоткрывается и сразу несколько рогатин и копий вонзаются в дородное тело. Захлебывающегося кровью Оленкевича поднимают из седла и бросают под ноги оторопевшим казакам.

Ворота закрываются.

Приступ накатывается волнами, продолжаясь круглые сутки.

Королю казалось, что осажденные должны захлебнуться лавиной нападающих, и в конце концов их удастся смести со стен. Но этого не происходило.

На второй день король, понял, что от татар нет никакого толка — они несли громадные потери, но ни разу не сумели закрепиться ни на одной из крепостных стен.

Тогда в бой вновь были брошены отборные части немецких ландскнехтов. Эти действовали ловчее: не мчались лавиной, теряя в пути солдат, но двигались ровными цепями. Задняя цепь становилась в позицию и стреляла по верхним бойницам и по кромке стены, стараясь заставить осадных людей укрыться, а значит, прекратить обстрел штурмующих, в то время, как передняя цепь, таща осадные лестницы, быстро продвигалась вперед. Потом она, в свою очередь, занимала огневые позиции, а задняя догоняла, подхватывала лестницы и продолжала движение. Это упрощало задачу, но не до конца: стрелять по бойницам подошвенного боя немцы не могли — тогда они рисковали подстрелить своих бегущих вперед товарищей, а смоляне из этих самых нижних бойниц вели отчаянный огонь, и цепи ландскнехтов тоже немало редели, прежде чем добирались до цели. И вновь далеко не все успевали поставить лестницу, далеко не все из тех, кто начинал по ней карабкаться, добирались до самого верха. Тех же, кто успевал, встречали сабли и копья защитников крепости.