Сашка смотрел на Гликерию удивлёнными глазами. Ничего не говорил. Размышлял, наверное.

– У вас, кстати, роскошный парк! Как вам повезло! – сказала Гликерия, и её глаза блеснули в свете собранных гроздьями лампочек, свисающих с потолка.

– Но он же старый, – удивилась Оля, – позорный, ни одного аттракциона, деревья кривые, скамейки раскурочены…

– Так в этом самая прелесть! Вот романтизм-то где! – воскликнула Гликерия. При слове «романтизм» усмехнулась проходившая мимо официантка. – Благородное увядание… И вообще, знаете, в ваших краях – таких безрадостных и мрачных без солнца и летней растительности – можно ощутить самую острую, самую безраздельную тоску. Такую, что понимаешь: хуже уже точно не может быть. Здорово!

Сашка деловито закивал, полностью соглашаясь с ней. До Оли же доходило, видимо, медленнее, поэтому ей обязательно нужно было спросить.

– Зачем? Зачем чем хуже, тем лучше-то?..

– Осень. Зима. Всё мертво, всё затаилось… – Гликерия смотрела поверх её головы. – Для этого мы сюда и приехали – провести зиму в краях, где хорошо только летом. Хочется дойти до самой сути, как моя мама говорит, самой сердцевины тоски и отчаяния.

– Но зачем, зачем?

– А я точно не могу сказать, – неожиданно призналась Гликерия. – Просто хочется. Тянет. Наверное, чтобы радостнее было веселье. Тогда, когда оно наступит… Контраст.

Гликерия замолчала, с шумом вздохнула, взглянула на Сашку, перевела взгляд на Олю. И заключила:

– Вот что в моём понимании романтично.

– Ну это же ещё и готично! – воскликнул Сашка, подскочив на стуле.

Гликерия с интересом посмотрела на него. Прищурилась и пожала плечами.

– Может быть. А может, и нет. Главное, что для меня это романтично.

– Ну, так что – в парк?

И они поехали в парк. Но прямая дорога к восточной окраине города, где он находился, оказалась перекрытой, пришлось двигаться в объезд. За руль мотороллера сел Сашка.

Ехали долго, огибая промышленную зону. Постепенно дорога всё больше и больше стала забирать в предместья – где-то, видимо, всё-таки не туда свернули. Надо было как-то выбираться, но пока приходилось ехать прямо и прямо.

– Ой, а это что такое там за оградой? – вытянув руку, крикнула Гликерия в ухо Оле, которая сидела между нею и Сашкой. – Давайте остановимся!

Остановились. Оля, которая никогда здесь не была, пожала плечами.

– Это кладбище, – сказал Сашка. – Тут сто лет не хоронят. Ну, не сто, конечно, но много… Брошенное.

– Давайте поедем и посмотрим! – Глаза Гликерии загорелись.

– Зачем? – Оля не особо любила кладбища.

– Так это же тоже романтично – оказаться на старом кладбище! – Гликерия схватила её за руку. – Обязательно старом – а ещё лучше, если на вот таком, заброшенном. На старом кладбище, особенно глухой безлунной ночью или в сумерки – такие, знаете, осенние, жёлто-коричневые, – обостряются все чувства. Ощущения тоньше, мысли ярче. И хорошо думается. Жизнь кажется ценнее и значительнее… Я считаю, именно там и начинаешь понимать, кто ты и чего можешь ждать от жизни. Ну давайте, пожалуйста, зайдём посмотрим!

Сашка повернул скутер в разрушенные ворота.

Оле было страшно – и Оле было весело! Что бы сейчас ни начала делать Гликерия – Оля не боялась. Ведь Сашка, которого она обнимала за талию, был рядом. Ритуалы, жертвоприношения, откапывание мёртвых, пляски на поваленных крестах – со всем этим он разберётся и не даст, если что, Олю в обиду. А может, ничего там, на кладбище, страшного и не планируется? Посмотрели – и домой? Неизвестность и опасность будоражили.

Оля даже улыбалась.

Кладбище и правда оказалось заброшенным. Ветер качал голые ветки разодранных старых вязов, свистел в выщерблинах кирпичных оград и каменных крестов. Некоторые ещё стояли ровно, но большинство или покосилось, или упало на землю. Ничего необычного. И не страшно.

– Вот… – развёл руками Сашка, – но здесь ничего для тебя интересного.

– Откуда ты знаешь? – резко оглянулась на него Гликерия, придерживая у горла края капюшона, которые раздувал ветер.

– Ну а чего тут?.. – Сашка обвёл рукой заросшие могилы и облетевшие деревья. – Вот на городском кладбище – там я понимаю. Там всё такое… Ваше.

– Какое «наше»? – удивилась Гликерия, но не оторвалась от внимательного разглядывания окрестностей.

– Ну, там везде тление, разложение, – с энтузиазмом принялся расписывать Сашка, – раскрытые могилы, которые ждут своих покойников, свежие венки, цветы, траур. Сразу приходят мысли о смерти, ещё о чём-нибудь мрачном. Вот и ощущай себе, что хочешь, – хоть в осенние сумерки, хоть в летние.

Гликерия остановилась и сморщила нос, пристально взглянув на Сашку:

– Ты издеваешься?

Оля отрицательно замотала головой: нет, нет, нет, он не издевается! Ей очень хотелось сохранить мирные отношения – тем более в таком странном месте. Но Гликерия не обратила на неё внимания. И фыркнула: