— Время сейчас нелегкое — и для королевы, и для меня.

— Зато вскоре ваше счастье станет полным, — ответила Елизавета, переходя на испанский язык.

— Мне говорили, что вы столь же образованны, сколь и красивы, — заметил король, явно обрадованный возможностью говорить на родном языке.

Я уже давно выучила испанский, однако темп речи Филиппа и особенности его выговора застали меня врасплох. Елизавета, разумеется, воспринимала его речь совсем иначе, нежели я. Ласковые слова короля звучали так, словно он пытался соблазнить ее. Мне доводилось слышать, что в Испании у благородных дам есть дуэньи, которые никогда не спускают с них глаз, — теперь я поняла необходимость такого обычая. А почему Филипп не заводит речь о возможном браке Елизаветы с иностранным принцем?

— Я высказал королеве свою мысль: необходимо, чтобы отношения между нами стали более близкими, чтобы общение наше вошло в привычку, — снова заговорил Филипп. На его лице выделялся массивный квадратный подбородок. Король кружил возле моей девочки, осматривая ее, словно молодую кобылицу на рынке. — Как я рад тому, что оказался в родстве со столь очаровательной молодой дамой, и сколь печалят меня известия о том, что в нашей семье нелады.

У меня глаза полезли на лоб. Что это: ловушка или мягкая форма допроса? Да этот человек смертельно опасен! Это ведь он настоял на том, чтобы Мария отказала в помиловании одному тринадцатилетнему подмастерью, которого должны были сжечь за веру на костре в Смитфилде вместе с неким мясником и цирюльником. Одно дело, когда казнили зачинщиков мятежа против Марии, но ведь король и королева противопоставили себя всему народу, они возбуждали негодование тех, на ком держится вся страна. И если уж речь зашла о кострах, могу поклясться, что король заметно воспламенялся страстью всякий раз, когда прикасался к Елизавете. Я ожидала от него в худшем случае суровости, в лучшем — неприязни, но никак не ласк и поцелуев.

Еще больше меня рассердило то, что Филипп тщательно закрыл обе двери: сперва ту, через которую вошел, а затем и ту, через которую я подслушивала и подсматривала.

— Оказал ли он вам уважение, которое полагается невестке короля? — спросила я, как только Елизавета возвратилась в свою опочивальню.

— Могу сказать только, что он здесь ужасно скучает, Кэт, — прошептала она, увлекая меня к открытому окну покоев, находившихся во втором этаже дворца. Так делала ее мать, когда не хотела, чтобы кто-нибудь подслушал ее беседу. — Филиппу надоело ждать наследника, и он вовсе не уверен, что тот появится на свет…

— Как это?

— Ш-ш-ш! Ну, конечно, лекари, повитухи и предсказатели утверждают, что наследник будет, но я же видела: король в этом отнюдь не уверен.

— Но не может же королева притворяться! — воскликнула я.

— Ш-ш-ш! Она сама верит в это, отчаянно верит. Ну и, разумеется, я говорю лишь то, о чем сумела догадаться по намекам.

— На английском, на испанском или на языке любви?

— А ты подслушивала? Я пустила в ход все возможные ухищрения и, не скрою, добилась, чего хотела.

— Но чего же он сам хотел?

— Я уверена, что не только моей любви, как выразился сам Филипп, — ой, не надо на меня так смотреть! Речь шла о родственных чувствах…

— Пусть он моей козе это скажет! Клянусь, Филипп мечтает выдать вас замуж так, чтобы и самому иметь доступ к вашему ложу.

— Он упомянул о возможном замужестве, но я сразу отвергла это предложение. Кэт, он пообещал, что мы сможем уехать сразу же, как только Мария родит ребенка. Филипп тогда и сам уедет, хотя меня весьма печалит то, что он опустошил нашу казну, а теперь собирается повести наших добрых крепких англичан на войну с Францией. Ведь это она должна быть нашей союзницей против Испании, а не наоборот.

Так я убедилась в том, что моя девочка умеет пользоваться женскими уловками в политических целях. Где и когда она этому научилась, если находилась все время то в тюрьме, то в сельской глуши? Или это у нее наследственное, от матери? Теперь Елизавета уже мало походила на ту юную деву, которую едва не соблазнил Том Сеймур. Я-то думала, что ей многому еще предстоит научиться, но потом поняла, что и мне самой многое надо постичь.

К концу июля, после того как прошли все мыслимые сроки рождения наследника, ожидавшегося с самого мая, Мария ударилась в истерику и признала, что никакого ребенка в ее утробе нет. Несмотря на радость (ведь это была радостная весть для Англии и Елизаветы), я все-таки жалела ее величество, потому что понимала, каково это: так долго мечтать о ребенке от любимого мужчины и не иметь возможности родить его.

Филипп Испанский уехал к себе на родину — как поговаривали, к любовнице, которую он великодушно не стал привозить с собой на время медового месяца. Мария позвала к себе сестру и за те десять минут, которые они, впервые за многие годы, провели вместе, сообщила, что возлюбленный супруг скоро возвратится к ней и в следующий раз она непременно сумеет зачать ребенка. В прошлый раз, объяснила Мария, ее ввели в заблуждение водянка, вздутие живота и прекращение месячных. Главное — она позволила Елизавете со всей свитой, включая меня, вернуться в Хэтфилд-хаус; а там меня ожидало послание от моего любимого Джона.

У меня дрожали руки, когда я читала письмо, так сильно мне хотелось, чтобы Джон был сейчас рядом со мной. Я еще лучше поняла страдания Марии, изо всех сил мечтавшей о ребенке, страстно желавшей того, чего у нее нет. Джон писал мне, что изучает классическую литературу и итальянское искусство в университете Падуи, выращивает лошадей и продолжает писать книгу — «Искусство верховой езды». Он побывал в Болонье и Венеции, купил для меня книги и «красивые вещицы». Итальянцы исповедовали принцип libertas scholastica,то есть свободы в изучении наук. Джона называли ultramontana,как и всех, кто приезжал учиться из-за Альпийских гор. Он горячо меня любит и страшно скучает по мне (я без конца целовала письмо, словно влюбленная по уши крестьянка), а потому просит меня встретиться с ее величеством и замолвить за него словечко, сам же он молит Господа Бога сохранить нас живыми и невредимыми.