— Во! Вижу, еще Польска не сгинела. — Дед Ивана был ссыльным польским дворянином. — А пивко-то там у вас есть?

— Откуда, Ваня? Искоренили.

— Тогда навались. — Иван изъял из хранилища еще одну баночку сельди, выпустил ее на тарелку. Колюн сразу потянулся вилкой.

— Во! И я не могу отвыкнуть. Как семечки.

Пиво пили до обеда. Беседовали.

— Ну, сейчас пойдем на Невский?

— Конечно. Там тоже пиво есть.

— В гастрономе?

— В барах. На Староневском, «Маячок», на Владимирском, «Хмель», на Лиговке, «Очки». Там дорого. На Гороховую можно, на Сенную, хотя нет, «Старую заставу» искоренили. А раньше там еще автопоилка была и в столовой бутылочное.

Колюн ничего этого не понимал, только удивился, как это вокруг так много пива. Он еще не знал, что настанут времена, когда на каждом углу будет ему и «Мартовское», и «Балтийское», только радости никакой от этого он уже больше испытывать не будет, а будут только ностальгия и тлен.

— Там и пообедаем? — предположил Колюн.

— Еще чего. Деньгами-то швыряться!

— Я деньги берегу. Мне апельсинов купить надо.

— Я все помню. Если забудешь, заставлю взять. А пообедаем здесь. Ты тут посиди, а я сбегаю.

— Горячего бы. — Колюн хотел супу.

— Будет тебе горячее.

Иван был тот еще артист. Так играл, так отчетливо рыскал в столе и по карманам, так натурально доставал бумажник, что Колюн, растаяв от пива, вскочил:

— Возьми вот! Вдруг не хватит?

— Ну давай! Это что? Четвертной?

Он вернулся не так чтобы очень скоро. В левой руке держал связку сосисок, в правой — полиэтиленовый мешок. Там звякало.

— Счас пообедаем. А потом к ледоколу революции. А потом на Невский. В Лавру опять же.

— А Зимний? А Русский?

— Там реставрация сейчас.

— Ты, видно, часто бываешь в музеях?

— Ты только посмотри, что я взял! — И явились на белый свет шесть бутылок рислинга, по три рубля бутылка. — Редкая удача. Только подошел — дают. У вас там есть рислинг?

— Нет. У нас там колбаса. Килограмм вареной или полкило копченой в руки.

— Вот видишь! Тебе сколько сосисок?

— Ну три.

— Ты что! Трижды три! И мне столько же. Будем жить, чтобы жить. А потом на Невский…

— …Чего ж так голова-то болит, Вань? Прямо ухает в ней…

— А. Проснулся, Коль? А чего ей не ухать? По три сухого с утречка. Хочешь сосиску? Я сварю!

— Ой, дяденька музыкант! Заберите меня с собой!.. Времени сколько?

— Полночь. Спешить надо. А то не успеем.

— А что, на Невский ночью не пускают?

— На Невский я тебя не пускаю. С такой головой туда не ходят. Похмеляться пора. А то мне тут в одно место скоро. К пяти утра.

— А ты чего там пишешь?

— Я, Коль, о жизни размышляю. Может, селедочки?

— Нет. Лучше пошли за рислингом. Я сдохну сейчас.

— Ты, Коль, не можешь сдохнуть. Меня комнаты за твой труп лишат.

Вышли через окно. Иван часто так ходил. На эту сторону дома выходило только одно окно, и оттого соседи не могли наблюдать круговращение странствующих гостей Ивана.

— Все. Опоздали! — Иван дернулся туда, сюда, сплюнул. — Конец нам, Колюн. Ушла уже.

Колюн только застонал в ответ.

— А! Чу! Вон мелькнуло. Счас!

Иван сбегал и вернулся.

— Здесь. Шмон был. Прячется. Ты это… Сам сходи. Чего тебе больше хочется? Выбери. Там разное есть.

Колюн вернулся с шампанским.

— Ты что? Офонарел? Гусаришь? Я тебе что сказал? Деньги беречь. Это ты так бережешь?

— Я сейчас не могу беречь. Давай…

— Осторожно, осторожно открывай. Дай, я. — И Иван открыл бутылку с тихим шлепком. Выпили всю в два приема. Колюн охмелел сразу и безвозвратно.

— Ну, пошли. На Невский, — сказал Колюн и пошел.

— Стой, на Невский с вином не пускают. И вообще мне на работу скоро. А ты тут с пьянством своим. Там «Прибрежное» было. Представляешь, сколько могли взять?

— Чего ты, Вань? Я шампанское только на Новый год пью. Рюмочку. Больше не достается. Так что, завтра с утра на Невский?