Затем Алеша посмотрел на сидевшую напротив Ларису Федоровну. Она перехватила Алешин взгляд и слабо улыбнулась. И говорила ее улыбка о том, что Ларисе Федоровне трудно расставаться со своим классом. Но что поделаешь, так уж ведется от века. Ученики покидают учителей. Их ждет другая жизнь, другие учителя.

— Панкова жалко, — трудно сказала Лариса Федоровна.

Никто в школе не знал толком, что с Васькой. Звонили в милицию, но там не сказали ничего определенного. Мол, коли арестован, то было за что, и на суде все полностью выяснится, ждите суда.

«Хорошая она, — подумал Алеша о Ларисе Федоровне, — Первая вспомнила на празднике о Ваське».

После ужина снова танцевали. И так было до той поры, пока небо за окнами не стало фиолетовым. По коридорам ходили парочки. В дальнем классе «женихи» угрюмо пели про девушку из маленькой таверны.

Алеша заводил патефон и ставил пластинки. Он так и пробыл в зале всю ночь. И как-то между двумя вальсами или фокстротами к нему подошла Влада, и, поправив Алеше волосы, сказала:

— Не обижайся на меня. Не нужно. Я не хочу, чтобы ты обижался.

Алеша принялся убеждать Владу, что она ошибается, что никогда он не имел на нее обиды. Но в глубине души у него была неприязнь к ней за высокомерие, за то, что она помыкала Костей. А к самому Косте он питал двойственное чувство: то ему хотелось, чтобы Костя совсем порвал с Владой и дружил только с ним одним, то желал им полного примирения и любви.

— Ты не думай обо мне плохо, — сказала Влада.

Костя увел ее танцевать в коридор. Алеша, провожая их взглядом, вспомнил, как однажды он сделал открытие, немало порадовавшее его. Было это еще в девятом классе. И тогда Влада воображала из себя чуть ли не Анну Каренину. А Костя взахлеб восторгался ею. Косте нравились ее томные глаза, и он советовал Алеше внимательнее присмотреться к Владиному взгляду, чтобы почувствовать его обаяние.

Алеша присмотрелся и обнаружил, что у Влады почти совсем нет ресниц. Ну какие-то крохотные щеточки. Сказал об этом Косте. А тот обиделся и обозвал Алешу пошляком. Но при чем тут пошлость?

В зале, кроме Алеши, остались только Вера, Сема да Ванек. Хмельной Ванек ошалело глядел на Веру и твердил:

— Я с вами айда? Айда или не айда?

Это было верхом его остроумия. Ваньково лицо самодовольно улыбалось. Но Сема не понимал юмора и ласково звал Ванька в коридор:

— Айда, я тебя приласкаю. Интересно потом будет поглядеть на твой косинус.

Вера фыркала и откровенничала:

— Ванек, вот если бы мне сказали: или замуж за тебя или умирай. Я бы лучше померла. Не сердись, но честное слово!..

Алеша ввязался в их разговор, чтобы защитить Ванька:

— Ну чего ты над ним смеешься! Парень как парень.

— Ванек-то? Он антиинтеллектуален! У него преглупейшая морда!

Оскорбленный Ванек вдруг разревелся, и ребята вывели его, плачущего, в садик. Он рвал на себе куртку и кусался. Это было смешно и дико.

Разошлись утром. Солнце зажгло тополя, и на улицах весело зазвенели первые трамваи. А кому из ребят было далеко идти домой, остались спать в школе. Ведь к вечеру решили снова собраться, чтобы сообща идти в парк. Такова уж была школьная традиция.

Алеша устроился на учительском столе в одном из классов. А когда проснулся, в зале опять играл патефон. Хлопала дверь. Значит, ребята собирались.

Алеша пошел в туалетную комнату, сунул голову под кран. Холодная, почти ледяная вода освежила его. Он умылся и почувствовал себя готовым еще к одной бессонной ночи.

Перегородив улицу, тронулись к парку, что раскинулся у подножия зеленых гор. Смеялись, дурачились, пели. Завтра они уже не соберутся в школе. В их класс придут другие. А им шагать в жизнь по разным дорогам. Для них наступила желанная и немного пугающая их пора зрелости. Поэтому-то им было сейчас не только радостно, но и чуть-чуть грустно.

На тротуарах было заметно какое-то необычное для воскресенья, очень уж суетливое движение людей. Они сбивались в группки. Они что-то говорили, кричали. Но их слова тонули в задорном раскате песни.

А когда зашли в парк, под густой шатер дубов и кленов, когда веселье хлынуло через край, увидели мрачные застывшие глыбы людей у серых радиоколоколов. И дрогнули восторженные ребячьи сердца от смутного предчувствия чего-то страшного и непоправимого.

— Умер кто? Или…

— Нет. Слушайте. Война!

Колоколы разносили по парку негромкий, заикающийся голос наркома Молотова:

— С-Советское правительство и его глава товарищ С-Сталин поручили мне сделать следующее заявление. С-сегодня в четыре часа утра без предъявления каких-либо претензий к С-Советскому С-Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу с-страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке с-со своих с-самолетов наши города — Житомир, Киев, С-Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек!